В одну из глухих осенних ночей принесли из операционной (sala de operações) в палату дьякона Малинина. Утром после наркоза (anestesia) он крепко спал. Пользуясь этим, Захар и Пфеферкорн потихоньку беседовали откровенно. Увлёкшись (entusiasmados), они и не заметили, что дьякон проснулся и внимательно слушает их.
Захар глянул в сторону нового больного — и подавился (engasgou-se) словом.
— Говори, говори, Захар, — пробасил (disse com voz grossa) дьякон, — можешь меня не опасаться: я доносов (denúncias) не строчу (escrevo). Не из той породы (espécie)! — подчеркнул значительно Малинин и поморщился.
— Больно? — облегчённо вздохнув, посочувствовал Захар новому соседу. — Что это у тебя, отец дьякон?
— Слепую кишку (cécum) вырезали (amputaram), — ответил Малинин и горько пошутил: — Она меня вчера сослепу-то (de cego que é) чуть на тот свет не отправила. — И снова поморщился.
Захару и Теодору понравилась шутка дьякона. Они от души посмеялись и стали относиться к духовной особе с большим доверием. Теодор посоветовал дьякону:
— Вы молчит: вам говорийт вредный (faz-lhe mal falar).
— Да, отдает, — согласился дьякон и замолчал.
Через три дня он чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы беседовать с Захаром и Пфеферкорном.
— Как ваше здоровье, Теодор? — спросил он.
— Благодарю вас. Лучший.
— Очень рад за вас. Хороший вы мастер! Видел я вашу работу у Векшина. Верно народ говорит: золотые руки.
— У нас в Вене есть хороший майстера (mestres)! — не без гордости за родину отозвался Пфеферкорн.
— Есть они и у нас, Теодор, только не в нашей глуши (fim do mundo).
— Потшему не в нашей глуши? Есть они и здесь.
— Где? — засмеялся дьякон.
— Здесь, в Духоф!
— Ой, что-то не встречал.
— А я встретшал. Этот майстер есть вы!
Дьякон с изумлением глянул на Пфеферкорна.
— Вы талант! — одушевился Теодор и подался всем телом в сторону дьякона. — Я не верю ни ваш, ни наш бог и тшорт, а в церкоф ходил вас слушайт.
— Что вы говорите?
— Вам надо петь в театер!
— В театре?
— Да, только в театер! — горячо начал убеждать (persuadir) Теодор. — В церкоф гибнет (definha) ваш талант. А на сцене вы будете имейт колоссалише успех!
— Что вы тут, геноссе Пфеферкорн, рассказываете о театре? — спросил, входя в палату, Волоцкий.
— Это он убеждает меня отказаться от духовного сана (dignidade) и пойти на сцену оперным певцом, — захохотал дьякон Малинин.
— Смелое предложение, — посмеялся и Волоцкий. — Ну и вы решили последовать его совету?
— Да вот не знаю, как и поступить.
— А вы подумайте, взвесьте все «про» и «контра», — пошутил врач.
— Придется, — улыбнулся дьякон. — А вы в самом деле, Теодор, верите в мой успех на сцене?
— О да!
— А вы, Орест Павлович? — с мужицкой (de camponês) хитрецой (com certa manha) спросил Малинин.
— Я, к сожалению, никогда не слыхал вас. Однако могу порадовать: моя жена одного мнения с Пфеферкорном, — ответил уже серьезно Волоцкий. — А она в музыке и пении разбирается куда больше моего.
— Та-ак... — вздохнул дьякон и замолчал, задумался. Не первый раз ему приходилось слышать восторженные (entusiásticas) отзывы (referências) о его таланте и советы пойти на сцену. Раньше дьякон не придавал им серьезного значения и, как сегодня, старался обратить их в шутку (transformá-las em brincadeira). Это было естественно и вполне закономерно, когда он надеялся попасть в один из столичных соборов. И, наоборот, после крушения (derrocada) этой надежды шутка звучала фальшиво. Жизнь все больше убеждала его, что в Духове тупик (beco sem saída), что в нем действительно гибнет талант, как об этом прямо сказал Пфеферкорн.
Возможно, в другое время и эта прямота не потревожила бы (inquietaria) сознание Малинина. Человек, привыкший двигаться в одном направлении, сплошь и рядом не видит или не хочет видеть, что есть другие пути, более лучшие, чем он избрал. Это состояние инертности у Малинина перед операцией было нарушено (quebrada).
Отец Яков первое время спускал (desculpava) дьякону такие выходки (desatinos), как в предвоенный Троицын день. Спускал не из великодушия (generosidade). Он дорожил (tinha em apreço) дьяконом, могучий бас которого многих привлекал к церкви и увеличивал (aumentava) доходы (rendimento) служителей ее. А сообщи архиерею о непристойном (indecente) поведении поднадзорного (vigiado)— расстригут (destituiriam) его, а то и сошлют (enviariam) куда-нибудь еще дальше дьячком. Какая от этого польза? Но дьякон в Пасху выкинул такое колено (fez uma das suas de tal ordem), что отец Яков не мог молчать.
Ходили цо селу со святом. В каждом доме по маленькой рюмочке — слона свалить можно (pode derrubar um elefante). А Малинин долго крепился (resistiu). И в этот день, как он сам говорил, «разрешил и сорвался». Вышли от Векшина — он был уже сильно навеселе (tocado). А в это время, как на грех, кто-то на колокольне «славил воскресшего господа», да таково весело, с перезвонами (repiques), что дьякон с кропилом (hissope) в руке, на диво гуляющих прихожан (paroquianos), пустился вприсядку (de cócoras).
И это, возможно, сошло бы (passaria). Но у Векшина гостил один делец (negociante) из уезда, человечишко кляузный (chicanista). Отец Яков побоялся, что такой наветчик (caluniador) раньше его даст знать, кому следует. Взял и донес архиерею о кощунственном (sacrílega) поведении духовного чина.
Дьякона вызвали в епархию. Архиерей грозился (ameaçou) расстричь (destituir) его, но смилостивился (apiedou-se) в последний раз, наложив (impondo) на весельчака (farsista) тяжелую эпитимию (penitência). Малинин возвратился (regressou) в Духово мрачнее тучи (nuvem). В душе бурлил (fervia) вулкан. Но внешне дьякон и виду не показал (não deixava transparecer), как озлоблен (exacerbado) против доносчика (delator), исправно (assiduamente) ходил каждое утро и вечер в церковь отбивать положенное (determinada) количество поклонов. В страду же, занятый на покосе и в поле, он стал нерадиво (negligentemente) посещать храм (templo) божий. Отец Яков напомнил ему об этом.
— Я на полосе отбиваю в сто раз больше поклонов, чем положил архиерей в церкви, — глухо пробасил дьякон.
— Опять кощунствуете (blasfemas)?
— Нет, поступаю по заповеди Божией: в поте лица добываю (obtenho) хлеб насущный (de cada dia).
Поп проглотил пилюлю (pílula). А дьякон осенью совсем перестал ходить по утрам в церковь: молотил (malhava) хлеб и по осенним ведреным (claras) утренникам торопился управиться с (levar a cabo) этой работой до ненастья (mau tempo).
В Покров после службы, когда причт разоблачался (desvestia-se), а Лаврентий гасил в алтаре лампады, отец Яков снова напомнил дьякону:
— Его высокопреосвященство спрашивает меня в письме, как вы выполняете эпитимию. Что я должен ответить, Андрей Александрович?
Дьякон уже чувствовал недомогание (um mal-estar), с трудом провел праздничную литургию. Тянуло в постель. А тут иезуит с этой несчастной эпитимией, да унизительно (humilhantemente), при дьячке и стороже. Дьякона взорвало (indignou-se).
— Что ответить? — Сорвал через голову стихарь (sobrepeliz) и оглушил (aturdiu) своего духовного наставника (orientador) :
— Предать!
Отец Яков побледнел. А дьякон побагровел (pôs-se rubro) и, пожирая (devorando) попа большими, округлившимися (arredondados) глазами, подался к нему и как плюнул (cuspiu) в лицо:
— Предать! И получить свои тридцать сребреников!
Поп поспешно оделся. Не сказав ни слова в ответ, выбежал из церкви. Дьякон остыл (ficou com frio), дома весь день крепился, превозмогая (suportando) сосущую (atormentante) боль. А в полночь его хватил такой приступ (ataque), что до больницы довезли едва живого.
Болезнь притупила (atenuou) остроту (tensão) схватки (embate) с попом. Но чувство презрения (desprezo) к предателю не остыло после пережитой ночи мучений (martírios). Малинин не сомневался, что изобличённый (desmascarado) им поп в тот же день настрочил (escreveu à pressa) о нем в епархию, и ничего доброго не ждал. Потом разговор в палате о сцене, обращённый (transformada) им в шутку, заставил серьезно задуматься.
В самом деле, чего еще ждать впереди? Вызовут в епархию, расстригут (destituirão) с позором (desonra), а выгонят (expulsarão) с места — лишат (privarão) церковного надела земли. Куда пойдешь с семьей? К Ефремову в лес на вывозку, на свивку? Вот тебе и талант! Или в самом деле в театр? Но и сцена страшила (amedrontava): начинать новое поприще (profissão) в тридцать пять лет — не шуточное дело. А потом — голодно (reina a fome) в городе. Если бы один — куда ни шло (passava). А тут жена, двое детей. «Эх, Андрей, Андрей, совсем ты заблудился (transviaste-te)!»
И тут же оживала надежда: «А талантом моим восхищаются (maravilham-se) люди , сожалеют, что он гибнет в лесной глуши, на ином пути прочат (predizem) лучшее будущее. Даже ссыльный врач, человек умный, и в шутливом разговоре дал не в шутку (seriamente) понять (entender), что люди таланту добра желают. А сам ты меня не слыхал, доктор? Жаль! Ну ничего, услышишь!» Где, при каких обстоятельствах, дьякон и сам не знал, но почему-то верил, что это должно произойти скоро.
И Малинина не обмануло предчувствие. Волоцкому довелось услышать его три дня спустя. Одного старика, лежавшего в палате, увезли домой. Второй, бесприютный (sem abrigo) нищий (indigente), побиравшийся (mendigava) именем Христа по деревням, доживал свои последние часы.
— Что, плохо дышится (respira-se mal), дедушка Ефим? — сочувственно спросил дьякон, сам почти уже выздоровевший (restabelecido).
— Нет, хорошо, отец дьякон, — немощным голосом отозвался старик. — Таково-то хорошо да ладно, что я в молитвах благодарю Господа... Удостоил (concedeu-me) он меня, батюшка, умирать в тепле да в чистой постельке... Не обошел, милостивец, счастьем в остатний час.
Утром, перед обходом (ronda), старик отдал душу Богу. Волоцкий пощупал у него пульс, приподнял веки, распорядился:
— Несите его в мертвецкую (morgue).
Две сиделки (auxiliares de enfermeira) положили старика на носилки, прикрыли простыней и хотели уже нести. Дьякон остановил их, спросил врача:
— Тяжелобольных (doentes graves) нет в бараке (hospital de isolamento)?
— Да, больше нет пока.
— Доктор, — взволнованно обратился Малинин, — завтра по этому «счастливцу (felizardo)» отпоёт (celebrará) поп Яков панихиду (missa de réquiem) из пятого в десятое, сунут его на аршин глубины в яму да чуть присыплют (cobriram) землицей (terra). Разрешите, я хоть раз помолюсь о человеке по-человечески!
Волоцкий разрешил.
Малинин подошел к носилкам, откинул простыню, оправил на себе серый халат, сидящий (que assenta), как подрясник (sotaina), распустил (soltou) длинные волосы, вздохнул и пропел в пол силы своего могучего баса:
— Во бла-а-а-женном (bem aventurado) успе-е-нии (morte) ве-е-чный по-о-кой по-о-о-даждь, го-о-о-спо-о-ди!
В этом коротком скорбном (triste) возгласе (clamor) было и безнадёжное (irremediável) прощание со всем земным (terreno), светлым (luz), и неизбывная (inevitável) смертная тоска, и приглушённое (surdo) рыдание (choro), и последняя надежда на лучший исход (fim) в ином мире, и страстная мольба (apelo) о счастье в нем.
Одна сиделка в ужасе крикнула. Вторая разрыдалась (desatou em pranto). Захар и Теодор дрогнули, онемели (emudeceram). У Волоцкого по всему телу пробежал озноб (calafrio). И только высохший (mirrado) старикашка, такой жалкий (lastimável) и убогий (miserável) в своей худобе (magreza), лежал на носилках, скрестив руки, безучастный (indiferente) к трепету (tremor) живых и, казалось, весь ушедший в свои думы (enconchado), чуть приметно улыбался в седую бородёнку «счастливец».
Дьякон сам был потрясён (emocionado) и не сразу опомнился (recompôs), расстегнул (desapertou) ворот (colarinho) халата, еще раз перекрестился, наклонился над носилками и накинул на лицо старика простыню.
— Выносите, — сказал он сиделкам.
Захар и Теодор в один день выписались из больницы.
Грязь на дороге сковало первым морозцем (gelou) и припорошило (cobriu-se) снежком. На розвальнях (trenó) друзья быстро добрались до дома.
Sem comentários:
Enviar um comentário