Capítulo 3

—  Theodor Pfefferkorn!  Theodor Pfefferkorn, stehen Sie auf, Sie schlafen schon lanqe, es ist Zait!1 — слышит Теодор родную речь сквозь сон, силится (tenta) открыть глаза и не может. А его снова зовет кто-то, осторожно трогая рукой.
«Это, наверное, мать. Она всегда так бережно (cautelosamente) будит, ласково, чуть слышно касаясь плеча». Теодору кажется, что он резвый (travesso) мальчик из Грюнхауза, набегался (cansou-se a correr) вчера вдоволь (bastante) со свПришел отецерстниками (coevos) и заснул (pegou no sono) так крепко, что мать не может разбудить его. «Мама, милая мама!» — шепчет (murmura) он сквозь сок, не в силах разомкнуть (descerrar) веки (pálpebras).
Theodor Pfefferkorn, genug zu schlafen: verstellen Sie doch, öffnen Sie bitte die Augen!2
1  Теодор Пфеферкорн! Теодор Пфеферкорн, очнитесь (desperte), вы дав­но спите, пора!
2  Теодор Пфеферкорн, довольно (basta) притворяться: вы не спите, от­крывайте глаза!
 «Почему Пфеферкорн? Мать никогда не называла меня по фамилии. Ах да, я в Вене! Это Вилли будит после вчерашней пирушки (farra). Конечно, Вилли Крафт! Значит, и в са­мом деле пора подыматься... Но что это так сильно болит голова? Видно, здорово (muito) вчера гульнули (divertimo-nos)!» Теодор с трудом открывает глаза и не может понять, откуда вместо Вилли взялся врач и почему так бессильно (sem forças) разбитое (debilitado) тело?
—  O main Gott!1
— Nun, Sie sind schon aufgestanden, Pfefferkorn! Wie gehts es Ihnen? 2 — спросил врач очнувшегося больного и пощупал пульс.
—  Wbin ich? Was ist los?3 — удивился Пфеферкорн.
—  В больнице, — успокоил врач по-русски, — пострада­ли при тушении (apagamento) лесного пожара. Я очень боялся за вашу жизнь. Но теперь спокоен: опасность миновала.
В памяти Теодора ожило пережитое в лесу.
—  Анна жиф?.. Анна Наумоф? — спросил  он  по-рус­ски же.
—  Анна жива и здорова. — Врач по выражению лица больного понял, что его интересует не только судьба Анны, успокоил: — Все целы и невредимы (estão sãos e salvos).
Теодор облегчённо вздохнул и спросил:
— Откуда вы знаете, что я Пфеферкорн? В Горюшках меня зовут Федором Демократовым.
Волоцкий улыбнулся и достал из кармана документы пленного.
— Теперь вы можете хранить их сами. А обратился я к вам по-немецки потому, что родной язык скорее дошел до вашего сознания. На русскую речь вы не реагировали.
Орест Павлович ушел, пожелав больному быстрого вы­здоровления (cura). Теодора утомил (fatigou) и короткий разговор с врачом. Он лежал закрыв глаза, но не спал. На него произвела при­ятное впечатление встреча с этим культурным, простым и сердечным человеком. Повеяло (sentia) чем-то родным, близким. Почему? Теодор не мог объяснить. Да и не нужно было: до­статочно того, что на душе стало вдруг спокойно.
На другой день навестила (foi visitar) его Орина. За две недели борьбы за жизнь Теодора она впервые поняла, как безмер­но дорог ей этот человек, без него — жизнь не в жизнь! В горячую пору сенокоса прибегала в больницу через день и, чтобы выкроить (arranjar) эти часы, работала по ночам. А в пол­день, когда отдыхали люди, бежала к своему Федору.
  Орина заметно осунулась (emagreceu). От бессонных ночей у нее ввалились (encovaram-se) глаза, от слез покраснели веки. Видя наконец Федора очнувшимся, она вдруг почувствовала, как страшно устала, опустилась бессильно на табуретку (escabelo), за­плакала.
— Феденька, прости ты меня, глупую деревенскую ба­бу, за эти слезы! — Орина приложила руку к груди, пере­дохнула (tomou fôlego). — Но сил моих нет, присуха ты моя!.. Я уж и не чаяла (tinha esperança) увидеть тебя живого, думала, в гроб с тобой лягу (deitar-me-ia). Вот как тяжко (penoso) было мне, голубчик ты мой!.. Да чего уж там, — она махнула рукой и снова залилась.

У Теодора больно сжалось сердце при виде так изме­нившейся хозяйки. Он испугался ее слез: думал, что-то тя­желое случилось у них дома. «У них», — поймал себя на мысли. Да, у них! Он не отделял себя от пригревшей  его (que o aconchegou) семьи. А горькое признание Орины в ее сердечных муках потрясло (comoveu) и радостно окрылило (animou). Он, пожалуй, впервые по­нял, что ни Вены, ни Целлерндорфа, ни родного Грюнхауза не увидит больше никогда. Здесь, вот с этой исстрадавшей­ся о нем женщиной его жизнь, его счастье и горе, с ней один дом, одна родина.

—  Ирен!.. Не надо плакайт: мне тяжелый видеть ваши слезы! — Теодор притянул к губам загрубелую (áspero), пахнущую (que cheira) парным молоком (a leite fresco) Оринину руку. — Верьте мне, я останусь с вами навсегда! Вы слышийт, Ирен?

—   Слышу, Федя... — всхлипнула (soluçou) Орина. — Давно поня­ла: ты хозяин в доме-то, а не я. После этой решающей встречи, ясно определившей от­ношения, Орина реже стала посещать больницу: была спо­койна за жизнь Федора и за свою. С плеч свалился тяжкий груз горького вдовства (viuvez), снова счастье улыбалось впереди. Ото сразу освежило (revigoraram) силы и наполнило жизнь глубоким  смыслом.  В   страду  Орина  взвалила  (carregou) на  себя  столько  работы, что доброму мужику впору (digno de um bom camponês). А она делала все играючи (sem esforço) и на глазах (a olhos vistos) хорошела (embelezava-se). 
1  О боже мой (O meu deus)!
2  Ну вот, вы и пробудились, Пфеферкорн! Как вы себя чувст­вуете?
3  Где я? Что со мной?
В воскресенье после обедни она накормила своих ребят, надела шерстяное (de lã) платье, подаренное Теодором, надуши­лась (perfumou) его одеколоном (água de Colónia), чулки (meias) и туфли (sapatos) завязала в узелок (trouxa), по­ложила их вместе с гостинцами больному и босиком направилась в больницу. В пути нагнал (alcançou) Орину отец Яков, ехав­ший вместе с матушкой в Дубровино на именины.
— Куда это ты, Орина, так вырядилась (tão elegantemente)? — спросил   с усмешкой (risinho) поп.
Орину обидело это. Она надела лучшее платье, чтобы сделать приятное дорогому человеку, а тут долгогривый смеется над ней.
— К мужу своему, батюшка, — ответила учтиво, но по­смотрела на насмешника (trocista) недобрым взглядом.
—  К какому это мужу?
—  К Федору Петровичу Демократову, батюшка.
—  Я что-то не помню, чтобы венчал (tenha casado) тебя с ним.
—  Не венчал и не доведётся.
—  То есть как это?
Орина покосилась на баб, идущих стороной из села, и отрезала попу, чтобы они слышали:
—  А вот так. Он другой веры. Ты, к примеру, пошел бы в австрийскую церкву молиться? Нет. Ну и его не заста­вишь насильно в нашу: правов тебе на то не дадено!
Бабы фыркнули (bufaram) в кулачки (punhos) и  прикусили  (morderam) губы.   Отец Яков побагровел (corou).
—  Я могу запретить тебе вступать в незаконную связь!
— А ты кто мне: свекор али отец родной?.. Запре­тишь! — Орина подступила к тарантасу. — Я твоего разре­шения  в  своем бабьем деле не спрашивала и не спрошу! Умри-ка бы у тебя попадья — рыскал () бы по солдаткам, как Семка Дударь, только бы полы (abas) рясы (de batina) веяли (flutuariam). Знаю  я  вас, святых! Наслышана, навидана!.. А я не для  баловства  (traquinada) с Федором схожусь (vou encontra-me), а для жизни. Мне в дом хозяин надобен да отец для горемышных (desgraçados) сирот. И ты не суй свой нос, где тебя не спрашивают. Поезжай-ка своей дорогой, куда наострился, не смеши (atrapalhes) народ. А я своей подамся. — Считая раз­говор законченным, Орина поклонилась отцу Якову: — Бы­вай здоров, батюшка, — и зашагала дальше.
Бабы молча проводили посрамленного (envergonhado) попа и рассыпа­лись (desfizeram-se) в визгливом (estridente) смехе, как только отъехал подальше его тарантас.
Теодору было приятно видеть свою Ирен в подаренном им наряде. Все же это сделано для него. И ему захотелось ответить ей тоже чем-то хорошим.
— Спасибо, Ориша!— впервые назвал он хозяйку лас­кательно по-русски, хотя с языка так и готово было со­рваться родное ему — Иренхен.
Орина была счастлива.
— Феденька, ты не торопись подыматься, лежи. Я дома одна со всем управлюсь. Сенокос закончила. Пар (poisio) двоить (dividir em dois) начала. Твоим плугом пахать вполдела. Сегодня Афоньке Федулову дала его на день. Лошадёнку обрел (obteve) мужик, а ко­сулей (corça) пахать не смогает. После того, как мы его поучили на самосуде (linchamento), на грудь слабый стал. Чай, жалко, — от чисто­го сердца делилась Орина всем, что делалось дома и в де­ревне.
Теодор слушал внимательно, все деревенское ему было близко и дорого.
Волоцкий осматривал Теодора каждый день сам. При­саживался к нему на край кровати и, добродушно посмеи­ваясь, спрашивал:
— Как чувствуете себя, Федор Петрович Демократов?
Теодор, не лишенный чувства юмора,  отвечал  в  тон врачу:
—  Хорошо, Орест Павлович Волоцкий.
—  Кстати, почему вас в Горюшках прозвали Демократовым?
Теодор рассказал.
—  Seit welchem Jahr gehören Sie zu der Sozialdemokratischen Partei?1 — поинтересовался Волоцкий. По важ­ным вопросам они говорили по-немецки.
—  О да, более десяти лет.
— Оказывается,  вы  не  молодой член  партии.  Очень  приятно,  геноссе Пфеферкорн. Я
_______________
1 И давно вы принадлежите к социал-демократической партии?
тоже принадлежу к пар­тии, борющейся за социализм, только более последователь­ной (mais consequentemente), чем социал-демократическая.
После обоюдного (recíproca) признания врач и больной каждый день понемногу беседовали. Волоцкому интересно было понять, чем дышит Пфеферкорн, а Теодору — что представ­ляют из себя социал-демократы большевики, о которых он слыхал еще дома. Однажды Орест Павлович спросил Пфефсркорна:
—  А не кажется ли вам странным, что мы с вами, люди близкие по убеждениям, летом тысяча девятьсот четырна­дцатого года волей судеб (por obra e graça do destino) оказались в двух враждебных ла­герях?
Теодор не сразу ответил. Этот вопрос давно волновал его. Он знал в общих чертах содержание исторического решения Базельского конгресса, в котором ясно определялось отношение социал-демократических партий к назревавшей (amadurecida) империалистической войне. Когда же эта война разрази­лась (se desencadeou), он искал ответа, почему руководители его партии при­знали ее оборонительной (defensiva), справедливой? Искал и не на­ходил.
— Наши вожди (líderes) вдохновляли (animaram) нас сражаться (combater) с русским реакционным царизмом, — с горькой иронией ответил на­конец Пфеферкорн.
—  И направить штыки (baionetas) против тех, кто стонет под гнё­том (jugo) царизма?
—  Да, так получилось, геноссе Волоцкий.
—  Почему?
Теодор молчал.
—  Не знаете? А ответ простой. От проповеди (prédica) содру­жества (aliança) классов и кооперации их один шаг до измены делу революции и до защиты грабительских (usurpadores) целей в войне. Вас предали, геноссе, ваши вожди Виктор Адлер, Отто Бауэр, Реннер, Гильфердинг и другие.
— Многие из нас это понялн, только поздно, — пожалел Теодор и искренне признался: — Но наши вожди не нашли в нас ревностных (zelosos) защитников их идей. Я лично счел наи­меньшим злом оказаться в плену. Может быть, это и пас­сивный протест, но все же лучше быть в стороне от подоб­ных событий, чем стрелять в такого же, как ты, рабочего.
—  Да, это, конечно, разумно. Однако правильнее было бы направить свое оружие против тех, кто развязал (desencadearam) войну, кто обогащается на гибели (mortes) миллионов.
Помолчали.
— Геноссе Волоцкий, вы говорите так, как будто вы, русские, это уже сделали, — подумав,   заметил   Пфефер­корн.
— Это лучше было бы сделать всем вместе: русским, немецким, австрийским, французским и английским рабо­чим  и  крестьянам.   Но поверьте, Пфеферкорн, настанет час — и мы, русские, не будем дожидаться, когда подымут­ся рабочие других стран. А этот час, мне кажется, должен скоро пробить! — Орест Павлович наклонился к больному и тихонько, но выразительно заверил: — Скоро! И мы с ва­ми еще плечо в плечо будем вершить невиданные в мире события! Будем драться, геноссе Демократов, за настоящую демократию, за свободу людей труда, за их лучшую долю!
Теодор приподнялся на локоть, спросил:
—  Этому учит ваш Ленин?
—  Да, Ленин.
—  Я много слыхал в Вене об этом страстном (ardente) револю­ционере и борце. Один партийный товарищ давал мне чи­тать резолюцию Третьего съезда вашей партии. Там хоро­шо и правильно сказано о революционном восстании про­летариата. «Курс Ленина ближе нам, австрийским рабо­чим», — говорил мне Отто Шпигель, мой друг. И я с ним согласен.
—  Вы не ошибаетесь, Пфеферкорн, и в этом скоро убедитесь.
Оказавшись в положении пленного, Пфеферкорн отстал от политической жизни. Газет он не видел, да первое вре­мя и не понимал по-русски. Побеседовать с горюшкинскими мужиками о положении в стране и на фронте не мог. А они и сами мало знали об этом. Встреча с Волоцким сно­ва пробудила его к жизни. В каждом слове врача он чувст­вовал добрую весть о приближении грозных событий. Во­лоцкий помог Теодору увидеть и в Горюшках то, о чем со­циал-демократ не подозревал: людей, тайно работающих на революцию. И произошло это просто. Теодора пришел на­вестить Павел Дымов.
—  Правда, Федор Петрович, что ты решил остаться у нас навсегда? — спросил он.
—  Да, решил.   Мне не к чему возвращаться домой. А Ирен — отшень хороший женщин!
— У нас, Федор Петрович, много хороших людей. Да и ты мужик не плохой. Выздоравливай (restabelece-te), друг, поскорей, на­бирайся силы. — И они разговорились по душам.
Теодор увидел в Павле человека одних  убеждений   с Волоцким.
«Гут! — обрадовался социал-демократ. — Зеер гут!»