Capítulo 6

Орина ждала этого дня, как светлого праздника. Она побелила (caiou) печь, пол в избе и в отеплённом синике выскоб­лила (raspou), помыла в бане и приодела (vestiu) ребятишек. И сама наря­дилась в новый пестрядинный сарафан, на голову повяза­ла полушалок. Переступившего через порог Теодора обняла при детях, троекратно (três vezes) накрест (em cruz) поцеловала в губы и сказала столпившимся у перегородки ребятишкам:
—  Вот и тятька наш приехал! Приголубь (acaricia), отец, де­тей-то!
Ребята доверчиво (confiantes) окружили Теодора. Они давно полю­били дядю Федора, как родного, были рады, что он стал те­перь их отцом, и ждали с нетерпением.
«Отец!» У Теодора стеснилось дыхание. Да, они ему близки, дороги, эти здоровые, так похожие на мать ребя­тишки. Он стосковался по ним (teve saudades deles), обнял каждого, поцеловал, присел к столу. Младшие, Колюшка и Дашка, забрались к нему на колени. Мальчик спросил:
—  Тятя, ты починишь мне санки? На улице-то снегу навалило.
—  А у меня, тятя, обувки нет. Босиком по снегу холод­но, — пожаловалась Дашка.
Теодор обещал и санки и обувку.
Дети обращались к обретённому (encontrado) отцу не только с прось­бами. Сема горел от нетерпения: ему хотелось похвалиться своими успехами. Когда Колюшка и Дашка, обрадованные обещаниями отца, спрыгнули с его коленей, юноша, побо­ров смущение (constrangimento), заставил себя назвать дядю Федю тятей и потянул его за руку в синик.
— Сходи (vai ver), полюбуйся (admira), отец, — просияла (apareceu) Орина и сама направилась вместе с сыном и Теодором. — А вы, мелкота (pequenos), из избы ни ногой!
Теодор был радостно изумлен (maravilhado). Простенький посудный шкафчик (pequeno armário), начатый до болезни по заказу, был доделан (acabado) и покрашен (pintado).
—  Молодец, Сьома! — от души похвалил Теодор.— Ты будешь хороший майстер. Я тебя наутшу делайт хороший вещи.
— Давай-ка, отец, оставим этот шкапчик для себя: мы, чай, не хуже людей, да и Семе лестно (lisonjeia). А заказчику ты дру­гой сделаешь.
— Обязайтельно оставим. Пусть Сьоме будет памяйт (lembrança) о первой работа, — согласился Теодор, оглядывая свою ма­стерскую.
В ней все было приведено в порядок. На чисто вымы­том полу стояли два протертых олифой верстака. Инстру­мент расставлен на полочке один к другому. Кровать Фе­дора Орина накрыла сатиновым одеялом, которым она убирала свою постель только по праздникам. В изголовье лежала не одна, а две подушки.
— Свою-то кровать, отец, я Семе благословила (abençoei): боль­шой парень стал, — пояснила и смутилась (perturbou-se) Орина. — А ты, сынок, иди в избу, мы с отцом пообсудим (vamos discutir) дела, что и как.
Оставшись одни, Теодор и Орина поглядели друг другу в глаза. В них не было лжи. Теодор взял Орину за руку.
—  Сегодня есть самый стшастливый день моей жизни!
—  Феденька, родной ты мой! — подалась к нему Орина, ткнулась лицом в грудь.
Теодор обнял ее, ласковую, доверчивую. Орина погла­дила его по голове.
— Феденька,   чтой-то  волосы у тебя какие жесткие (ásperos)? Пойдем-ка я промою их тебе со щёлоком (barrela). Баньку-то я исто­пила (aqueci) сызнова (aqueci).
В этот день не стало больше горемычной (malfadada) вдовы Оришки. В деревне начали ее величать (tratar) Ориной Сергеевной, а запросто (sem cerimónia) — Демократихой. Не стало и Теодора Пфеферкорна: он и сам себя считал теперь Федором Петровичем Демократовым. На другой же день новый горюшкинский мужик взялся за дела.
Орина во всем старалась угодить мужу. Еще до болезни Федор Петрович посоветовал ей научиться читать и пи­сать. И пока он лежал в больнице, Орина взялась за бук­варь (cartilha). С помощью сына-школьника освоила (assimilou) азбуку (abcedário) и немно­го научилась писать. Ей, как и Семе, хотелось похвалиться своим умением. Только ждала удобного случая.
И случай такой представился на второй день ее новой супружеской жизни. Поздним вечером, покончив с делами, Орина разделась и легла спать. А Федор Петрович приста­вил к верстаку (banco de carpinteiro) скамейку, присел и по выработанной привычке стал записывать итоги дня. Орина сбросила одеяло, босая неслышно подошла к верстаку.
—   Дай-ка, Федя, карандаш-то!
—   Я сейтшас, Ориша, контшаю.
—  А ты дай, дай его сюда!
Федор отдал.
— Теперь и книжку. — Орина присела рядом и на но­ной странице большими буквами вывела:   «Феда   я тебе лублу».
—  Ты же, Ориша, говорила, что есть неграмотный?!
—  Для тебя научилась!
— Спасибо! — Федор Петрович обнял Орину и горячо заверил: — Я теперь буду твой утшитель! Наутшу стшитать. А историй России будем изутшать вместе. Ты умный женщин, Ориша! — Оба были счастливы.
Но недолго длилось это счастье. Через неделю, ночью, постучали у входа в сенцы. Молодожёны (recém.casados) крепко спали. Дверь открыл Сема. В синик ввалился стражник (guarda) Саврасов с двумя солдатами.
—  Ктой-то? — вскочила Орина, щурясь (apertando os olhos) на огонек спич­ки в руке Саврасова.
—  Накинь сарафан да засвети огонь!
Орина зажгла коптилку (lamparina).
—  А ты, пленный, собирайся в путь-дорогу!
—  Куда?
—  Об этом вашему брату не докладывают.
—  Он но пленный! Он мой мужик! — Орина загородила Федора Петровича.
—  Вкруг какого куста ты с ним обкрутилась (casaste)? — за­ржал (relinchou) Саврасов.
—  Ты не поп, это тебя не касаемо!
—  Стань в сторону, вдова!
— Я не вдова, мужняя жена (mulher casada)! А что не венчана — мне Бог за моих деток простит! И с места я не сойду!
—  Сопротивляешься власти?
—  Сопротивляюсь! — Орина сжала кулаки.
—  Взять ее в холодную!
—  Испробуй, сунься!
Солдаты сделали шаг вперед и попятились (retrocederam). Настала решительная минута. Казалось, повтори стражник свой при­каз — и завязалась бы свалка (briga). Но Федор Петрович взял Орину за руку и сказал твердо:
— Ориша, успокойся, сядь. Сопротивлений добрым но коптшается (termina). Пусть меня одного возьмут, тшем обоих.
Орина заплакала, села. Руки ее бессильно упали на ко­лени.
Федор Петрович оделся, подошел к кровати.
—  До свиданий, Ориша.
— Феденька!.. Как же я одна-то опять, Фсдя-а?
Орину оторвали от мужа. Босая, она выбежала вслед.
— Ориша, иди домой: нельзя босой по снегу, у нас де­ти! Береги себя для них, не теряй голова! А взяли меня — то беззаконий (ilegalmente). Я скоро вернусь к тебе... Верь, вернусь!
Федора Демократова угнали в Лесную и увезли на по­езде куда-то.
Орина страшно тосковала в разлуке (separação), но не показывала детям вида, как ей тяжело. Она старалась быть с ними ров­ной, ласковой и внимательной, чтобы смягчить (atenuar) для них утрату (privação) только что обретённого (encontrado) отца. Ребятишки искренне жалели тятьку. Свою тоску Орина старалась заглушить (diminuir) в работе. Но тоска точила corroía) сердце, как ржавчина (ferrugem). 
Горюшкинские бабы смотрели на Демократиху и качали головами: «Сохнет (definha), изводится (consome-se) баба».
Не меньше сердечной тоски Орину терзала (dilacerava) неотвязная (obsessivo) мысль: «Кто стал поперек дороги ее счастью?» Двух супо­статов (inimigos) подозревала она: Векшина и попа Якова — и была близка к правде. Отец Яков не мог ей простить посрамле­ния (humilhação) перед народом и с возвращением Федора Петровича из больницы настоял в волостном правлении, чтобы плен­ного, переступившего (que tinha infringido) закон русского православия и заняв­шегося открытым «развратом» (depravação), выслали из Духовского прихода.
Виновник горькой разлуки скоро сам выдал себя (se denunciou) Орине. В святки (nas festas do natal) духовенство (clero) славило (celebrou) в Горюшках. Пропев рож­дественские тропари, дьякон и дьячок вышли из Орининой избы. Вслед за ними высыпали и ребятишки на улицу про­водить такое диво. Отец Яков задержался в избе.
— Ну что, Орина? — начал он тоном поучения (sermão). — Я пре­дупреждал тебя, что в незаконную связь нельзя вступать. Теперь мучишься, на себя не похожа?
—  Так это ты... ты, сволочь, разлучил меня с Федо­ром? — Орина схватила наставника (mentor) за ворот и засветила (deu-lhe) ему с правой руки оплеуху (bofetão). Перехватилась — и но другой щеке.
Поп отскочил, схватил упавшую на пол бобровую (de castor) шапку (gorro). Багровый (rubro) от стыда и негодования (indignação), он силился (esforçou-se) что-то ска­зать и не мог.
— Что вылупил буркалы-то (por que está a olhar)? — Орина упёрла руки в боки, — Драться со мной будешь?.. Наскись! Я те гриву-то (barba) повыдеру (arranco)! Судиться (litigar) зачнешь?.. Судись! Перед всем чест­ным народом ославлю (desacreditarei): скажу, приласкаться (vir com carinhos) ко вдове хотел, щупать (apalpar) полез. За то, мол, и по харе (cara) надавала (bati).