Лето 1916 года началось в верховьях (cabeceiras) Вилюги лесными пожарами. Они возникли не стихийно (espontaneamente). К тому были серьезные причины.
Новый управляющий Ефремова Иконников и его приказчик оказались не лучше Беспалова и Таранов. Потребность (demanda) в промышленном лесе с войной уменьшилась, но больше стало желающих кормиться в лесу. На заработки (trabalho por contrato) подались старики, подростки, бабы, девки: нужда заставила взяться за топор И пилу (serra). Новое начальство не обсчитывало (não se enganou na conta) лесорубов (dos lenhadores): не видело в этом необходимости. Куда проще и выгоднее было заключать (fazer) договоры (Contratos) с осени (no outono), а платить за работу весной (na primavera). Вывезти лес все стремились по малому снегу. Когда же наступали долгожданные дни расчёта (pagamento), рубль в цене страшно падал, а хлеб дорожал. Лесорубы (lenhadores) жаловались в уезд. Но там у Иконникова своя рука. «Война, с финансами затруднение (dificuldade)». Ходоки (andarilhos) возвращались домой несолоно хлебавши (sem nada): «Нигде правды нет!» — и проклинали () (amaldiçoavam) властей до второго и третьего колена (geração). Черная, глухая злоба нарастала (aumentava) в мужичьих сердцах. В конце мая, ночью, подожгли (incendiaram) лесорубы (lenhadores) ефремовское лесничество (zona florestal). «Пускай летит дымом к небу собачья контора!»
До рассвета заречный посёлок (povoado) лесничества сгорел дотла (ficou reduzida a cinzas). Но красный петух не насытился малой жертвой, а, вырвавшись на волю (tendo-se libertado), полетел дальше. Верховые пожары полосами понеслись (propagaram-se) по борам (florestas). В чернолесье (bosque de foliáceas ) ползли (espalharam-se) низовые (rasteiros). Дымовая завеса (cortina de fumo) нависла не только над заречьем, окутала (cobria) и правобережные (da margem direita) селения (povoações) на сотню верст. Стояла засуха (seca), а солнца люди не видели. Если оно и показывалось иногда, то висело (pendia) над головой красное (vermelho), как луна на восходе (ao nascer). Вся природа как-то помертвела (morreu), потеряла (perdeu) свои краски. Нередко (não raro) так сгущался (condensava-se) дымовой туман, что на десять шагов вперед ничего нельзя было различить. В такие дни тревожно мычали (mugiam) коровы и выли, как волки, собаки. На душе у людей становилось мутно (turvo).
— Таких пожаров еще не бывало. Не перед добром (mau sinal)! — вздыхали (suspiravam) старики. Старухи в предсказаниях (predições) шли дальше:
— За грехи Бог наказывает. Жди, преставление света (o fim do mundo) вострубят (trombetearão) ангелы!
Преставление света не начиналось, а пожары все усиливались (aumentaram).
По вечерам в деревнях сходились мужики, думали, судили:
— Тушить (apagar) пожары-те доведется.
— Тушить!.. А кто платить будет?
— Платить ли, нет ли, а пойдешь. К заречным деревням огонь подпирает (). Загинуть (morrer) могут люди. — Зареченцы сами окопаются (entrincheirar-se-ão). Засуха (seca) с пожарами — вот главное. Дым-от тучки не пускает (deixa passar), дождя не жди.
— Миром след подыматься!
Говорили на миру много, шумно, только ни одна деревня не подымалась. И красный петух, не видя препятствий, летел все дальше и дальше, расползался (espalhou-se) по торфяникам (turfeiras), подкашивая (abatendo) под корень вековые (seculares) деревья.
За две недели до сенокоса нагрянуло (chegou de surpresa) в Духово уездное начальство с солдатами, пыталось выгонять (levar) народ силой (compulsivamente) на тушение (apagamento) пожаров. Но мужики и бабы не хотели бесплатно работать на миллионщика (milionário) Ефремова, разбегались (debandaram) кто куда (cada um para seu lado). Иди-ка, сыщи (procura) в дымище (fumão)!
Вскоре (pouco tempo depois) выгорели (foram queimadas) два заречных хутора (quintas). Красные галки (gralhas) начали перелетать на правый берег. Народ зашевелился (começou a mexer-se). Пример показали горюшане. «Хоть и ефремовский лес, он —что (como) земля-матушка: им кормимся (somos alimentados)». К духовскому перевозу стали стекаться люди. Мужики и парни-подростки с топорами да пилами (serras) роились (amontoaram-se) вокруг Павла Дымова и Максима Соснина. Бабы с лопатами держались (seguiram) Оришки, бывалой (perita) в лесу. За рекой она подбадривала (encorajava) свою визгливую (estridente) команду (voz de comando):
— А ну, красавицы, не к обедне поплыли наряды показывать! Идти так идти, сенокос подпирает (empurra)!
Оришкин Теодор заметно (visivelmente) обрусел (tornava-se russo). Военного обмундирования его давно и в помине (nem sombras) не было. Австриец оделся во все домотканое. Но и в таком костюме (roupa) он резко (nitidamente) отличался от мужиков. На нем были не узкие портки (calças)с вытянутыми коленками (joelhos), нависающими (pendentes) на онучи (peúgas), не пестрядинная (multicolor) рубаха с опояской (cinta). Из грубой холстины (canhamaço), окрашенной (tingido) корьём (cascas), он сшил себе просторную (folgado) робу (fato de trabalho) с накладными (folheados) карманами на груди и на бедрах. Но, как и все, обул лапти. «В лаптях в лесу вольготней (folgado) », — сказала ему хозяйка. Теодор шел плечо в плечо с Максимом Сосниным.
— Ты вот скажи-ка, Федор Петрович, в Австрии вашей леса имеются? — спросил Максим.
— Есть хороший леса.
— Такие, как у нас?
— Нет, наши леса есть меньший.
— То-то! — гордый за свой край (terra), обрадовался Соснин. — У нас, брат Федор Петрович, леса так леса! Конца-краю нет (não tem fim)! Окиян!.. У нас все широко, и народ широкий! По хозяевам и богатства!
— Леса у вас много, — согласился Теодор. — Но...
— Что «но»?
— Варварский отношений к нему.
— То верно: леса мы не бережем, — вздохнув, согласилен Соснин. — Сколько его от одних пожаров гинет (morre)!.. А что мы, друг мой, бережем? — Максим тронул Теодора за плечо, посмотрел ему в глаза чистым, тоскующим взглядом. — Что мы бережём?.. Мы людей и то не бережём. А лес, что его беречь? Сам растет. Вот и губят (matam) его Ефремовы да красный петух.
— Это богатство беречь надо.
— Верно, Федор Петрович, надо. Только кто его беречь станет?— Максим выхватил из-за опояски топор, показал его. — Вот он с молодых лет моих по лесу со мной гуляет. И я его берегу, потому он мой. Я без топора как без рук. Он кормит меня. А лес — он чужой, ефремовский. Зачем его беречь? Вали, жги его! Вот так-то мы все и рассуждаем. Верно, варвары!
Теодор слушал Максима Соснина и удивлялся смене настроений горюшанина. Мужик то гордился богатствами родного края и своим русским народом, тот тут же обличал (invectivava) его беспощадно (desapiedadamente), не щадя (poupando) и самого себя.
«Странные люди эти русские, — думал Пфеферкорн. — Они действительно всём богаты: и землями, и лесами, и природными ископаемыми (recursos naturais). И при всем этом богатстве такие бедные и убогие. — Но тут же Теодор и сомневался в своем выводе. — А так ли, геноссс? — спрашивал он себя. — Будь справедлив, не оклевещи (denigras) народ, который принял тебя как своего за то, что ты сам из народа. Крестьяне не только оценили по заслугам (méritos) твои рабочие руки, «золотые», как говорят они, но проявили (manifestaram) к тебе столько великодушия (generosidade), столько участия (simpatia)! Они поделились с тобой всем, что имели сами. Нет, это духовно (moralmente) не бедный, не убогий парод! Он и в нищете (miséria) широк натурой и сердечно отзывчив (de coração aberto)».
Теодору невольно припомнилась его хозяйка. Он никогда не чувствовал себя перед ней униженным (humilhado) батраком (trabalhador rural), пленным, был прежде всего человеком, честным тружеником (trabalhador), больше — чуть ли не членом семьи. Теодору нравилась Орина как разумная (sensata) и деятельная (activa) хозяйка, как хорошая мать своих детей. А как женщину, во многом грубую, но по-своему красивую, он любил и хотел быть близким с ней. Орина же отрезала (cortava) раз и навсегда:
— Ты, Федор, так на меня не гляди и платьями да платками меня не одаривай(ofereças). Мужик ты хороший, сердешный. Только свяжись я с тобой — наделаешь ты мне да и направишь свои копыта в Австрию. Куда я с ними денусь тогда? У меня своих пятеро.
Уверять, что он забудет о своей родине и останется до конца жизни в России, Теодор не мог. Язык не повернулся бы лгать этой прямой и честной женщине, так много сделавшей для него добра. Он оглянулся на шагающую сзади Орину и с новой стороны увидел ее: «Да, она есть женский вожак (líder feminina) сегодня!»
— Шагай, шагай, Федор! — крикнула ему Орина. — Но оглядывайся (vê), не отставай от Павла да Максима! — И ободряюще (de modo incentivante) улыбнулась.
Теодор прибавил шагу (apressou-se).
Шли целиной (terra virgem) леса, перелезая (passando por cima) через завалы (amontoamentos) бурелома (arvores arrancadas pela tempestade), пробираясь (penetrando) через чащу (matagal) густого елового (de abeto) подлеска (mato). Дымовая завеса (cortina de fumo) становилась все гуще и гуще. Было трудно дышать. Справа из едкой (corrosiva) мглы (bruma) со свистом (silvo) и шумом (ruído) пронеслась над головами стая (bando) птиц. Затрещали (começaram a crepitar) сучья (ramos) в стороне. Из густой чащи, обезумев (enlouquecido) от ужаса, прямо на людей вымахнул (saltou) лось (alce). С визгом шарахнулись (afastaram-se bruscamente) и попадали (caíram) в мох (musgo) бабы. Едва Теодор опомнился, как вслед за сохатым (alce) проскакал намётом (passou a galope) матёрый (forte) волчище (lobo). По лежащему стволу осины (choupo) торопилась убраться (retirar-se) змея. Все это произошло в одно мгновение. Люди не успели понять, что им угрожает (corriam perigo) , скорее почувствовали и обмерли (ficaram petrificados). Павел Дымов обернулся, вскинул руку:
— Эй, шевелись! Верховой на нас летит!.. Назад не бегать, накроет (apanhará)! За мной! — и быстро зашагал в сторону, под уклон (encosta).
Теодор едва поспевал за Павлом и удивлялся его выдержке (domínio de si) и спокойствию (serenidade). Вожак легко взмывал (elevou-se) на костры валежника (árvores e ramos quebrados pelo vento), помогал перелезать Степаниде и Анне, другим женщинам и снова был впереди.
Еще больше поразила Теодора Орина. Она с Максимом замыкала шествие (fechou a marcha), как и Павел, помогала ослабевшим бабам, следила, чтобы кто-нибудь не отстал, рискуя сама попасть в пекло (calor tórrido), покрикивала:
— Шевелись, Марфа!.. Сарафан-то, Машка, подбери (arregaça): повиснешь () на суку (ramo)!
Из чащи (matagal), со стороны пожара потянуло удушливым зноем (calor sufocante). Теодор не раз оглядывался, болел (preocupado) за свою Ирен. Но, видя ее уверенно командующей, начинал и сам себя чувствовать спокойнее.
Справа, в дымной пелене (camada), загудело (zunia), затрещало (crepitava). Взмыли и исчезли огромные языки пламени, чтобы через мгновение появиться вновь. Павел, держа Степаниду и Анну за руки, побежал вниз, в логовину (ravina).
— Народ! Не отставай! — крикнул он.
Едва успели все выбежать к маленькой лесной речушке (riacho), сзади по верхушкам (topos) деревьев полетели огненные птицы. Они быстро сползали вниз по стволам, оголяя (desfolhando) их. Горящие сучья красными хлопьями (flocos) падали (caíam) на густой подлесок (matagal), и он начинал пылать (chamejar) с треском (crepitação) и воем (uivo), дыша (soprando) в низину (depressão) нестерпимым жаром. Люди попадали (caíram) в воду. Только в ней и было спасение от этого адского пекла. Скоро огонь бушевал (desencadeava-se) уже дальше, а на берегу оврага (barranco) дымились (fumegavam) только черные обгорелые (queimados) стволы.
— Максим, — сказал Павел Соснину, — бери десятка два людей и скорей оврагом спускайся к Черной речке, к пади (vale). Там переймёшь, — показал на уходящий верховой пожар. — Дальше пади, к борам (florestas), пускать никак нельзя: Выползово — рукой подать!
Максим понимающе кивнул головой и начал вызывать по именам:
— Василий, Федот, Иван, Илюшка, Федька...
Те без отговорок (pretextos) подходили к Соснину. Скоро десять мужиков и десять подростков бежали низом (pela parte de baixo) вперед. Теодор смотрел им вслед и не мог охватить (abarcar) умом, как это два десятка смельчаков (valentes) ухитрятся (achariam um modo) «перенять (desviar)» страшную (terrível) силу огня, от которого в панике улетают лесные птицы и убегают звери. А мужики и подростки бежали за Максимом, как на обычное дело.
Низовой пожар показался Теодору менее страшным. Здесь огня нигде не было видно, только едкий (mordaz) дым застилал (cobria) весь лес. Он курился (fumegava) из земли, перехватывал (apanhava) горло, заливал слезами глаза.
— Стой! Не шарахайся (saltes) в стороны!
Все замерли на месте. Дерево, совершенно здоровое сверху, дрогнуло, качнулось и медленно повалилось, обламывая (quebrando) сучья других деревьев.
Ххак! — хлестнулось (deu uma fustigada) оно. У корневища (rizoma) взметнулся (levantou-se) клуб (turbilhão) искр и тут же заглох (extinguiu-se) в дыму (fumo).
Теодора кто-то схватил за руку и рванул в сторону. Не успел он опомниться (recompor-se), рядом хлестнулась толстая осина (álamo). Вслед за ней повалились вторая, третья, четвертая. Деревья стоило потревожить (preocupar) вверху (em cima), как они, подгоревшие (queimadas) в корневищах (rizomas), валились одно за другим. Теодор никогда не бывал на лесных пожарах, растерялся.
— Стой, Федор, не робей! (te intimides)— ободрила (alentou) подошедшая Оришка. — Примечай (repara) только, куда дошло дерево. А слезы смигивай, глаза не три: заболят.
Павел обежал горящий участок, подошел к Орине.
— Сергеевна, цепь потянем вот так, — махнул правее подымающихся клубов дыма. — Одни — канавы (valas) рыть (cavar), другие — коренья (raízes) подрубать (cortar). Пускай вверх поглядывают, не прихлестнуло бы. Близко от пожара рыть приходится, подлесок (mato baixo) теснит.
Орина понимающе кивнула, властно крикнула:
— Бабы, парни, за мной!
Цепь растянулась сажен на пятьсот. Концы ее потерялись в дыму. Каждый видел только ближних соседей по ту и другую сторону. Дымов побоялся поставить Теодора далеко от себя: неопытен. Он определил его рядом с собой и Степанидой. С другой стороны от Пфеферкорна была Анна Наумова. Женщины рыли канаву. Теодор подрубал коренья. Он скоро так освоился, что находил время взять лопату (pá) то у одной, то у другой, чтобы дать им передохнуть.
— Ты, Федор Петрович, расторопный (expedito) мужик! — похвалила его Анна.
Похвала (elogio) утроила (triplicou) силы и старанье (aplicação) Пфеферкорна. Павел остановил его:
— Полегче, друг, не зарывайся (não ultrapasses os limites), посматривай вверх и на сторону, а то пришьёт намертво хлыстом (chibata).
Предупреждение было своевременным (oportuno). Не успел Дымов отойти, как с места пожара на склонившуюся (inclinada) в канаве Анну пошла здоровенная (robusta) береза. Теодор заметил это, когда дерево зашумело над головой. Отбегать было некогда.
— Анна, ложись! — толкнул он Наумову и сам упал на дно канавы.
Мгновение — и густая верхушка накрыла обоих. Теодор сам выбрался из-под ветвей. Что стало с Анной — было не видно. Теодор схватил топор и стал обрубать сучья. Подскочил Павел на помощь. Работали молча, быстро, забыв об опасности. Павел глянул вверх — отскочил.
— Федор!
Но было поздно. Вторая береза накрыла ветвями Теодора.
Анну извлекли невредимой (ilesa). Она только перепугалась до меловой (lívida) бледности в лице. Пфеферкорна вытащили из-под ветвей окровавленным, без сознания.
— Феденька!.. На кого ты меня, сироту, спокинул (abandonaste)? — взвыла прибежавшая Орина и повалилась на колени перед своим Федором.
— Не кричи, Сергеевна! — строго остановил Павел, перевязывая пострадавшего исполосованными (cortados) бабьими фартуками (aventais). — Мужики, готовь носилки! — распорядился он.
Sem comentários:
Enviar um comentário