Анна Наумова и Орина встретились на улице, у колодца.
— Что пишет Федор Петрович? — спросила Анна.
— Как началась леворюция, не писывал.
— (Не вещает não te diz) сердце, что позабыл?
— Нет, Аннушка, не должон: потому перед тем денег сорок рублев послал. Хлебушка-де, писал, на все купи к весне. (К севу por volta da semeadura) сам обещал быть. Слесарем он в каком-то депе работает.
— (Запасла мучки armazenaste farinha)?
— Двадцать пудиков (отхватила consegui comprar)!
— Где ты денег (такую уйму um tal montão) взяла? Мартьянов по четыре рубля за пуд (дерёт leva).
— А я по два рубля покупала.
Анна недоверчиво покачала головой.
— (Ей-бо palavra)!— (поклялась jurou) Орина.
— У кого это?
— А у того же Мартьянова.
— Поди ты! — (махнула agitou) Анна рукой.
— Вот те и «поди ты»!.. Не сам, конешно, распахнул душу перед народом... У сынка евонного, у Аркашки, (урвала arranquei).
— Дивлюсь я, Орина. Кому война, а наш (доброволец voluntário) когда захочет, тогда и дома.
— Прилетел Ясный сокол. — Орина шагнула к Анне и как тайну (поведала contou) ей: — В карты в полку-то (продулся perdeu, сказывают, как Феешин. А (громадную сумму задолжал contraíu uma enorme dívida). Писал, писал отцу-то, (вышли-де envia, dizia) помоги (позор смыть a lavar a vergonha). (Куда там de modo nenhum)! Вот сам и (заявился apareceu). Отец-то, слышь, и дал ему пару! А на другой день ключи бросил от (анбара celeiro). Сколь, говорит, сам (наторгуешь ganhares a vender) — (твое é teu), (а больше и гроша ломаного не жди e não esperes nem sequer mais um centavo furado). И пошел офицерик в (сапожках со шпорами botas com esporas) (мучку отпускать vender farinha). Только полушубчишко вместо (шинели capote militar) на плечи накинул. (Умора uma coisa engraçadíssima) посмотреть на (воина soldado)! — Орина залилась на всю улицу звонким, веселым смехом.
— За мукой-то кроме меня явились Максим Соснин и Демка Шелапутый. (Нагребайте juntem), говорит, сами, кому сколь надо, а я-де руки не хочу (пачкать sujar). (Зажрался fartou-se), вишь, об хлебушко ручки пачкать (стыдится tem vergonha). Мы бы с тобой, Аннушка, кажинный день их, руки-то, об мучку пачкали, (да нет ее mas não há). — Орина покачала (укоризненно com censura) головой, удовлетворённо вздохнула. — Ну, нагребла я десять пудов. «Сколь тебе за них?» — спрашиваю. «Двадцать рублей». — «Ой, (не ошибись não te enganes), (поручик tenente), говорю: отец-то вдвое дороже дерёт». — «То отец, а это я». «(Понятно está claro), — (смекнула percebi), — (досадить agastar) отцу за позор хочет. Досаждай! Мне плевать!» — да и нагребла еще десять пудов. Максим с Демидом тоже (не сплошали não falharam). И такой мы (возище нагрохали enchemos a carreta), что моя кобылёнка вся в мыле в деревню (приволоклась chegou).
— Счастье тебе, Орина, (подвалило apareceu), откуда и ждать его нельзя.
— Нет, чуешь ты, сама (не сплошала não falhaste)! — Орина стала козырем. — Их нечего жалеть: (не своим горбом não foi com o suor do seu rosto) нажито... А сам-то, чу, (так воспылал на сынка, exaltou-se tanto com o filho), (что гирей на него замахнулся que brandiu um peso contra ele). Только тот выхватил леворвер да (к носу батьки-то encostou ao nariz do pai). Ну, (понюхал — охолонул, cheirou - acalmou-se) говорят.
Орина и Анна звонко захохотали и не заметили, как два мальчика, лет одиннадцати и девяти, подошли к ним. Оба они были (в ботинках de botas), (в проносившихся на коленках чулках de meias gastas nos joelhos) и (в потёртых драповых пальтишках de casacos de pano de lã grosso surrados).
— Откуда вы, серденшые? — (всплеснула руками Орина ergeu os braços Arina).
— Из Питраграда, —пропел старший на каком-то необычном для Горюшек наречии.
Орина не поняла сразу.
— Откуда?
— Из Питера.
— А!.. Ну сразу так бы и сказал. Ох, и перемёрзли вы, знать, в такой обувке! Идите-ка в избу, обогрейтесь. — Она показала на свой дом.
Но мальчики словно не слышали ее.
— Тётя, скажите, это деревня Горюшки? — спросил старший.
— Горюшки, милый.
— А в котором доме тётенька Анна Наумова живет?
— Анна?!.. Да вот она перед вами и стоит.
Женщины (переглянулись, ничего не понимая entreolharam-se sem nada entender).
— У нас письмо к вам, тётя, от вашего Игнатия Ивановича. — Старший достал из кармана пальто весь истёршийся конверт, протянул его Анне.
Анна испугалась, (отшатнулась даже até se afastou): так все было неожиданно и непонятно, почему муж слал весточку с какими-то мальчиками. К добру ли уж? Потом схватила письмо, вся покраснела и тут же раскрыла конверт. Орина напомнила :
— Да веди ты ребятишек-то в избу скорей! Гляди, все посинели.
— Ой, я совсем голову потеряла! — спохватилась Анна, взяла младшего за руку и оглянулась на ведра с водой.
— Иди, иди, я принесу, — успокоила Орина.
Дома топилась железная печка. Анна подбросила в нее дров.
— Снимайте скорее пальтишки да разувайтесь. Мама, дай мальчикам (валенки botas de feltro) с печки.
Но мальчики раздеваться не решались: стыдились чего-то.
Анна (расстегнула desabotoou) у младшего пальто, а Орина у старшего. Худые детские тела были прикрыты только ветхими нижними рубашонками, серыми от грязи.
— Ай-ай-ай!.. Где же у вас верхнее-то бельишко? — спросила Анна.
— Курточки мы на хлеб в поезде (променяли trocámos), — признался старший.
— Неуж у матери ничего другого на промен не нашлось? — удивилась Орина.
— У нас нет мамы, — заплакал младший.
А старший, вздохнув, пояснил:
— Маму убили, как революция началась. Жандармы стреляли, как они с завода шли со знаменами.
— Милые вы мои! — (прослезилась chorou) Орина.
— А отец на войне? — спросила Анна.
— Папа вместе с вашим Игнатием Ивановичем служит.
— Так вы, значит, Ильи Ильича детки? — догадалась Анна и вспомнила о письме.
Евдокия Егоровна усадила (отогревшихся ребятишек as crianças aquecidas) за стол, подала им в блюде горячей (похлёбки caldo negro), хлеба. Орина убежала домой за чистой одежонкой для ребят. А Анна углубилась в письмо.
Игнатий коротко сообщал о страшном горе, постигшем друга, о бедственном положении детей его и просил, если они сумеют добраться до Горюшек, приютить их, как родных, и сразу же дать сообщение в столицу, успокоить отца и его, Игнатия. Анна тут же побежала на почту, а Орина повела ребятишек мыться в баню.
Вечером мальчики, одетые во все (пестрядинное de linho grosseiro) , но чистое, сидели за столом. Володя рассказывал собравшимся в избе бабам:
— В Петрограде теперь на улицах и площадях много народу, солдат и рабочих. Митинги часто бывают. А одно время была в городе война, стреляли. Жить стало рабочим трудно. Хлеба должны но фунту на человека давать...
— По фунту? Господи!
— Но его по фунту не всегда дают. Опереди у (булочных padarias) большие-пребольшие. Стоять в них зимой очень холодно.
— Страсти-то какие! Ах вы бедные! —вздыхали бабы. — Как вы из Питера в такую даль до деревни-то нашей добрались?
— Мы не одни ехали. Когда маму похоронили, нас папа с Игнатием Ивановичем посадили на поезд с одной знакомой тетей. Она дорогой заболела тифом. В Лесной ее в больницу на носилках унесли. А мы пошли одни от деревни к деревне.
Володя долго, (толково de modo compreensível) рассказывал, как они ехали на «максиме», как собирали милостыню, как одни жалели их и кормили, а другие говорили от стола: «Бог подаст».
В избу (вихрим como um turbilhão) ворвался Оринин Сема.
— Мама, тятя приехал!
Орина раздетая, с кофтенкой в руке, перебежала дорогу.
— Феденька! — бросилась к мужу. — Радость-то какая!
— Я сказал, Оршпа, что скоро вернусь. И вот я есть опять дома!
приходилось смотреть в словарях!
Sem comentários:
Enviar um comentário