В школе была большая перемена. В дверь учительской кто-то постучал.
— Войдите, — разрешила Вера Васильевна и (отступила поражённая recuou surpreendida).
Марья Петровна со стопкой тетрадей в руках и Зоя Михайловна (остолбенели ficaram perplexas). Перед ними в черном 8дублёном curtida) полушубке стоял высокий (плечистый espadaúdo) мужчина с черными усами, (закрученными torcido) по-гусарски. Лицо его было удивительно знакомым и в то же время каким-то чужим.
— Я вам не помешал? — пробасил посетитель и охватил рукой чисто выбритый подбородок. — Здравствуйте!
— Отец дьякон?! — вскрикнула и уронила тетрадки Марья Петровна.
— (Устарело antiquado)! — захохотал необычный гость и поправил: — Товарищ Малинин.
— (Расстригли privaram)?
— Опять ошибаетесь. (Отрёкся renunciei)! — Малинин запустил руку за борт полушубка, выхватил газету, развернул ее на столе и показал на (обведённую rodeada) красным карандашом заметку. — Читайте.
Учительницы склонились над газетой, замерли.
— Как же это так, отец дьякон? — растерялась, с испугом спросила Марья Петровна.
А Вера Васильевна схватила большую ручищу Малинина обеими своими маленькими и крепко пожала ее.
— Поздравляю, Андрей Александрович! От всей души, от всего сердца!
— Спасибо, дорогая! — Малипин в волнении переглотнул, (вздохнул suspirou) глубоко. — И вашему супругу большое спасибо, Вера Васильевна!.. Напишите ему, что я его всегда уважал и уважаю!
— Напишу обязательно, сегодня же!
— И напомните, что дьякон... тьфу, черт... что Малинин решил петь не о смерти, а о жизни... О жизни! Понимаете? — Малинин победно захохотал. — Это он по-настоящему подсказал мне, ваш Орест Павлович.
— Да вы присядьте, Андрей Александрович.
— Присяду. Я же к вам к первой в таком виде. Далеко ли прошел по селу — и уж не без комического приключения. Идет мне навстречу Орина Демократова, поклонилась и спрашивает: «Ты, гражданин-товарищ, не из уезда ли?» — «Из уезда», — говорю. «Поди, до ревкома добираешься?» — «Нет, я в школу». — «Инспехтур, что ли?» — «Инспектор». — «Уж не разгонять ли опять ребятишек приехал?» «Нет, — успокоил ее, — новый класс открывать». Посмотрела она мне (пристально fixamente) в глаза, (не смеюсь ли a ver se eu não estava a rir), поверила, успокоилась: «То-то, смотри» — и отлустила с миром.
Учительницы захохотали. Загремел и Малинин на всю школу.
— Не узнала?
— Не узнала!
— А как отец Яков?
— Не знаю. Не докладывал и не собираюсь... Вы знаете, ведь я к вам не зря. Захотелось в такой день что-то доброе сделать. Может быть, попоем с ребятами? Я слыхал, вы концерт готовите к выборам.
— Андрей Александрович! — так вся и загорелась Вера Васильевна. — Как вас и благодарить, не знаю!
А в церкви в это время отец Яков отслужил (заказную обедню missa encomendada) по убиенном и торопился в школу на урок закона Божия. Одеваясь, он сказал что-то (непочтительное desrespeitoso) о новой власти. Дьячок Емельян Емельянович (упрекнул censurou) его:
— Нехорошо, отец Яков, против Божьей заповеди поступаете. В писании сказано: «Несть бо власти, аще не от Бога».
— Какая это власть, когда она народ грабит?
— Кого грабит, а кого и поддерживает.
— Вот уж вам-то, Емельян Емельянович, пожалуй, (нечего não deve) на поддержку новой власти (рассчитывать contar): вы тоже духовная особа.
— И духовные особы разные, отец Яков. Вы, например, к (имущим possidentes) (относитесь pertence), а я — к неимущим, к пролетариям, как говорят большевики.
Лаврентий, (туша лампады ao apagar as grisetas), прислушивался краем уха к спору, улыбался в ус.
— Не велик (прок o proveito) от того, что «пролетарий», — (сыронизировал comentou ironicamente) отец Яков.
— Пока еще нет проку, но будет. Землицу-то весной по едокам придется поделить, батюшка. И выходит, что я больше вашего получу ее: чем другим, а едоками я богат.
Отец Яков в гневе забыл, что в алтаре, надел шапку. Опомнился — сорвал ее.
— Забываетесь, Емельян Емельянович!.. Советская власть на духовную иерархию не распространяет своих законов.
— Тут не в духовной иерархии дело. Землица — материальная ценность. А теперь она вся государственная.
— Не допущу!
— И (покосы sega) по-новому поделим!
— Емельян Емельянович, как вы разговариваете со своим духовным начальником? — Отец Яков глянул на Лаврентия: — А ты чего смеешься, старый хрен?
— Я, батюшка, не хрен и не редька, а Лаврентий Маркович, — обиделся старик. — И в алтаре обзываться грешно.
— Доведете до греха такими (рассуждениями raciocínios).
— Емельян Емельянович правильно (рассудил julgou) , батюшка. Землицей и в самом деле по едокам наделять будут. Большевикова власть справедливая. — Сукманов, не желая вступать в спор, пошел потихоньку к другому приделу.
— Посмотрим! — пригрозил отец Яков и побежал к выходу.
(На паперти no átrio) его остановили Игнатий Наумов, Павел Дымов и (переставлявший que arrastava) вслед за ними свой обрубок-тело Николай Федорин.
— Вот хорошо, что мы застали вас в церкви. — Наумов поклонился. — У нас к вам дело, отец Яков.
— Чем могу служить?
— (Метрические книги registos dos nascimentos) вам придется сдать.
— То есть как это? Их всегда церковь вела.
— А теперь будет советская власть. Вот он, мы ему поручили. — Наумов показал взглядом на Федорина.
Отец Яков понял, что с ним не шутят, (помялся titubeou) и возвратился в церковь. Представители новой власти книги приняли строго по акту. У отца Якова словно (оборвалось se rompeu) что-то внутри. А тот официальный тон, каким предупредил его Наумов, что ни крестить, ни венчать, ни хоронить без (справки certificados) от ревкома, а в будущем от Совета (духовенства do clero) не имеет права, дал ясно понять: с новой властью шутить нельзя.
Передача метрической документации (задержала reteve) отца Якова, и он опоздал на урок. В четвёртом классе, где по расписанию должен быть закон Божий, ученики пели:
Весь мир (насилья da violência) мы (разроем revolveremos)
(До основанья inteiramente), а затем...
Отца Якова (бросило в жар sentiu uma onda de calor). «Какое (кощунство blasfémia)! Вместо слова Божия этот (бесовский гимн hino diabólico)!» — возмутился он, подошел к двери и (оторопел ficou perplexo). Сквозь чуть приоткрытую (створку batente) видно было: перед ребятами стояли Вера Васильевна и какой-то мужчина. «Да ведь это дьякон! Вот почему в церковь он не явился. Да он с ума сошел?»
А Малинин красным карандашом дирижировал и пел тихонько, чтобы не заглушить ребят. С краю от двери, рядом с Мишуткой Сукмановым, стоял сын законоучителя и с (увлечением com entusiasmo) пел вместе с другими. Отца Якова это (взбесило encolerizou). Он схватился за ручку двери, но подавил свой гнев, в класс вошел спокойный.
— Здравствуйте, дети!
Ребята (поздоровались saudaram) хором, но ни один не тронулся с места, не побежал за свою парту.
— Простите, Вера Васильевна, что опоздал.
— Нет, вы не опоздали, отец Яков.
— Как, разве четвертый урок не начинался?
— Четвертый урок уже кончился. Но вам и торопиться было нечего: закона Божьего не будет.
— Заменили сегодня?
— Нет, вообще не будет в школе. Преподавание его (отменено foi abolido) народным комиссаром (просвещения educação). Церковь решением Советского правительства отделена foi separada) от государства.
Отец Яков совсем (растерялся desnorteou-se). Он с упрёком посмотрел па учительницу.
— Вы бы хоть при детях...
— Это не секрет от детей, отец Яков. Они должны знать законы советской власти.
Духовский пастырь пришел домой, как побитый. После обеда, против обыкновения, не лег отдыхать, а, (погружённый mergulhado) в глубокие раздумья, ходил и ходил из конца в конец по залу, покручивая ус и пробуя его на зуб.
Вечером пришли к нему не менее (взволнованные perturbados) Василий Таранов и купец Векшин. Хозяин пригласил их в кабинет и дверь закрыл на ключ.
— Что это такое, отец Яков? — начал с возмущением Таранов. — Земли лишили — (за дом принялись tomaram conta da casa). Строил, строил и вдруг — на! Отхватили полдома. (Поселили alojaram) целую (ораву вшивых нищенков bando de mendigos desprezíveis)! Крик, (беготня correria)... Жена сбежала. Вся жизнь вверх дном! Это закон?
— Потише, Василий Федорович, — попросил хозяин. — У меня в доме (прислуга uma criada).
— Простите, батюшка. Но обидно! Вот как обидно! — Гость ударил себя кулаком в грудь. — Правда, не меня одного (ущемили prejudicaram): у Дуплова и Комлева по корове отобрали для этого, прости господи, детского дома.
— Меня, Василий Федорович, больше ударили, братец ты мой! — Мартьяныч вскочил, потоптался и снова сел. — Мало земли показалось, магазин отобрали со всем товаром. Товаришку, нечего скрывать, (не густо на полках лежало pouco havia nas prateleiras). Но до складов добрались. Берег я на черный день и мучки белой, и сахару, и соли, керосину, гвоздей, железа и других необходимых предметов. Все (под метлу sem deixar sobras). Самому куска сахару не оставили. (Умру se morrer) — (гроб нечем сколотить não haverá com que pregar oum caixão) будет.
— Ну, уж нечем! — (не вынес лицемерия não suportou a hipocrisia) Таранов.
— (Ей-богу palavra)!
— (Зря божитесь jurar por deus em vão), Осип Мартьянович: грех, — покачал головой отец Яков. — Но, откровенно говоря, (бесчинствуют cometem violências)«товарищи».
— На то они и «товарищи», — хихикнул Векшин. — Вы знаете, что означает это слово? — И сам пояснил: — Товар ищи. Вот они и ищут, стараются.
Все трое посмеялись. Но весёлость, как спичка на ветру, вспыхнула и погасла. Векшин начал жаловаться:
— Жить страшно стало, братцы мои! Одного сына (ухлопали despacharam). Другой скрываться должен, шкуру свою спасать. И сам, как на (льдине bloco de gelo) в (ледоход movimento dos gelos), с ноги на ногу переступаешь, (дрожишь treme-se), как бы не (ухнуть baquear) в (водоворот remoinho). Ей-богу, такая жизнь во сне приснится — (застонешь começa-se a gemer), (замечешься a correr de um lado para outro), (как в бреду como num delírio).
— Верно, Осип Мартьянович, не жизнь, а кошмар! — согласился отец Яков.
— Такой кошмар надо ревкомщикам устроить! — зло бросил Таранов.
— Вот эт-то умные слова! — вскочил Вешний. — Золотые слова! Ревкомщикам — кошмар!.. А всей власти сопротивление! (Негласное, но упорное oculta mas resistente). У нас, братцы мои, хороший союзник есть — (голод a fome)! Он в городах за глотку берет «товарищей». Сегодня утром какой-то комиссаришко прискакал из Питера, хлеб (выбивать obter). Мы ему скажем: «(На-кося выкуси vai para o diábo)!» — Векшин сунул в сторону невидимого врага сразу два (кукиша figas). — Нет-с у нас хлебца для вашей милости! Раньше был, а теперь нет! Мыши съели, хи-хи-хи! (Ключики chavinhas) вам от амбаров dos celeiros)? Пожалуйста!
— Припрятал?
— А ты, Василий Федорыч, (напоказ выставил ostentaste)?
— Этот кошмар-то хорошо бы к дню выборов (приурочить fazer coincidir). Через неделю в волостной Совет делегаты и делегатки должны собраться. — Таранов хлопнул ладонью об ладонь, (потёр их со esfregou-as com) (злорадством alegria maldosa).
— В заповедях Моисеевых сказано: «Не убий», — вздохнул и склонил голову набок отец Яков.
— Тут не убийство, батюшка, а война, защита законной власти, отечества от (самозванцев impostores). На таких, говорят, и (монахи os monges) подымались.
— Бывало, (радели preocupamvam-se) за нас молитвенники наши. — Поп перекрестился.
Дома Василия Таранова ждала новая беда. Он почувствовал ее, подходя к воротам. Была глубокая ночь, а в окнах огонь, отец и мать не спали. Ворвался в дом — старики сидели, (чем-то пришибленные abatidos por algo).
— Чего опять? — крикнул Василий, скрывая за (грубостью grosseria) свою тревогу. Но голос (изменил traiu) ему, (дрогнул tremeu).
— Вон сам посмотри, — показал Исусик на столик перед зеркалом. — Как ты ушел, Шошоля принес.
Василий схватил бумажонку, развернул перед лампой. Руки дрожали, и не сразу прочитал прыгающие строчки. А в бумажке коротко, но (жестко com rigidez) говорилось, что Василий Федорович Таранов (облагается é tributado) контрибуцией в 15 тысяч рублей на открытие двух новых школ в отдаленных от села деревнях, что срок сдачи денег — два дня. И подпись — председатель Духовского революционного комитета И. Наумов.
— Да ведь это (грабёж roubo)! — рявкнул rugiu) Василий и рванул (душивший sufucante) ворот рубахи. Белые (перламутровые nacarados) пуговки (брызнули jorraram) в стороны и покатились по полу.
— Гр-рабеж! — Он грязно (выругал injuriou) ревком и его председателя.
— Тиш-ше ты, сумасшедший! — (зашипел resmungou) Исусик, подбежал к двери на кухню, плотно прикрыл ее. — Господи Исусе, (орёшь gritas), а там работница, чай, не спит, про-ле-тар-ка! — И тоже выругался.
— Тут сойдешь с ума, — шумно вздохнул Василий, опустился на стул. — И не хочешь — (сведут с него enlouquecem-nos). (Что ни день todos os dias), то... — Он не договорил, бросил перед собой руки на стол и (уставился fitou) на них (немигающим взглядом com o olhar sem pestanejar).
Но не они, жилистые nodosas), (нервно подрагивающие a tremer nervosamente), занимали его. Он прислушивался к себе, как там, внутри, тоже все дрожало и (бунтовало protestava), (рвалось на волю ganhava liberdade) . Хотелось бить, ломать все, что попадет под руку, (вдрызг completamente)!.. В щепки estilhaços)!.. И в то же время руки ни на что не подымались, не было сил. Василий застонал, уронил голову на стол и завыл так, что мать (взвизгнула guinchou), бросилась к нему, сама вся дрожа.
— Вася!.. Васенька, (уймись pára), родной!..
— Оставь его, мать, — оттащил старуху Исусик. — Дай вылить обиду... Вишь, как (ушибли deprimiram) человека!
О том, что сам получил из ревкома бумагу, старик Таранов в эту ночь умолчал, боясь, что не (воздержанный moderado) в беде сын опять (натворит fizesse) что-нибудь неладное. А мельника тоже больно (ушибли deprimiram), предложив завтра же сдать в помощь голодающим городов двести пудов муки.
«Перегорит у мужика за ночь, скажу утром», — решил Исусик, сидя в соседней комнате. Старика тревожило другое, чего никак нельзя было (откладывать adiar) до завтра. Он долго ждал, пока Василий (смолкнет se calasse) , осторожно открыл дверь, пошел к сыну на цыпочках, тревожно зашептал:
— Васенька, у меня ведь до тебя дело... (неотложное inadiável)... тайное...
— Какое еще?
— Аркадий Векшин у нас... Недавно пришел, как в деревне спать полегли люди... Тебя хочет видеть.
— Чего ему от меня надо? — испугался Василий. — В доме и так что ни день, то беда. А тут узнают, что он... Видел его кто-нибудь?
— Господи Исусе, ни боже мой!.. В бане тебя дожидается.
Было далеко за полночь. Василий надел полушубок, тихо, как вор, вышел из дома. Проходя оградой, подумал с тревогой: «Тоже нашел, где схоронить человека. Вчера снег выпал, следы по свежему-то». Но опасения были (напрасны infundados). Днем в бане мыли детдомовцев, и ребята протоптали по снегу (торную тропу vereda trilhada).
Банное подслеповатое окошечко было закрыто. Но из угла лучик-соломинка (шарил vasculhava) по снегу. Василий осторожно открыл дверь. Горела (коптилка lamparina). Аркадий лежал на (лавке banco) и крепко спал. Хозяин тронул его за плечо.
— Разве так ведут себя тайные? — спросил со злом.— А если бы не я, а кто другой (нагрянул surpreendeu)?
— Сморило adormeci), — виновато признался Аркадий. — Устал я так-то (маяться extenuar-se). Но не бойся, никто не видел, как пришел к тебе. А если и видел кто, не узнал.
Аркадия, верно, трудно было узнать. Он был в старом (обшарпанном gasta) полушубчишке, в какой-то дикой собачьей (шапке gorro) и (подшитых forradas) валенках. (Окладистая борода barba em leque) совсем (преобразила transfigurou) его молодое лицо и приклеена была так (искусно habilmente), что не отличишь от настоящей.
— Зачем я тебе понадобился? — недружелюбно спросил Таранов.
— Ты, я вижу, Василий, недоволен, что я к тебе пришел? — упрекнул нежданный гость. — А ты спасибо должен сказать мне, что я решил предупредить тебя.
— В чем?
— А в том, что (замятое abafado) тобой дело с Катериной ровкомщики решили поднять да пересмотреть его.
Василия как в (прорубь окунули mergulharam numa abertura de gelo), побледнел весь.
— Откуда ты знаешь? — (отшатнулся afastou-se) он от Аркадия.
— Следователь, который вел твое дело, сказал мне вчера.
— Где ты его видел?
— Видел. Тоже скрывается теперь. Добираются и до него.
Все пережитые за последнее время беды Василию показались мелкими, незначительными в сравнении с новой, что вдруг (навалилась caiu), как гора. «Нет, эти ничего не простят, ничего не забудут, все обиды (припомнят recordam)!» — ужаснулся он.
— Это, поди, кривой черт мстит? — прохрипел Таранов. Горло враз пересохло.
— Нет, не Дымов. Он заинтересованное лицо. Ему и перед женой неудобно старую любовь вспоминать. Сам председатель запросил дело из уезда.
Таранов вскочил. Встал и Аркадий и невольно отшатнулся от Василия: так было страшно его (перекосившееся contraído) в злобе лицо и горящие, как у волка, (обезумевшие enlouquecidos) глаза.
— Ну, пог...годи! — заскрипел он зубами. — Я тебе заткну глотку, безрукая сволочь!
— Тише ты!.. Обезумел? — испугался Аркадий. — Разве о таком кричат?
— Ну, пог...годи!.. Нас-станет час!
Sem comentários:
Enviar um comentário