Под новый, 1917 год (ao despontar do novo ano de 1916) лютовал (manifestou-se fortemente) страшный мороз. В избах железные печки-караморы были красны с утра до ночи. Казалось, из избы носа не высунешь: дух захватывает (a respiração ficava presa). А девкам всё нипочём (não queriam saber). Закутанные (envoltas) в шали, бегали по деревне, протаптывали (abriam) в сугробах (montes de neve) дорожки (veredas), слушали. А что услышишь через двойные зимние рамы (caixilhos)? Только скрип (rangido) снега под твоими же ногами или тяжкий вздох (respirar) коровы в хлеву (no estábulo). Тишина и холод, страшный холод, прохватывающий до костей.
А девки припадали к (apertaram-se contra) чужим обледеневшим (cobertas de gelo) окнам, как примерзали (ficaram presas), не оторвешь. И вдруг точно выстрел. Это мороз забрался (penetrou) в щель бревна (tronco) и еще шире распорол (abriu) ее. Девки с визгом (grito) бросились на дорогу. Опомнились, глянули на полночь — и ахнули (exclamaram): над черным лесом занималось голубовато-зеленое зарево (clarão).
— Сияние!.. Сияние (esplendor)! — завизжали (puseram-se a gritar com voz esganiçada) в радости, понеслись по деревне, забегали в свои и чужие избы только крикнуть, дать весть людям о великом знамении (acontecimento).
На широкую дорогу Горюшек высыпали (saíram em massa) стар и млад. Кто в такое усидит (ficar sentado) в избе? Все приметы (sinais) нынешней зимой складывались к удаче: святки темные — сусеки (depósitos) полные, снег на солнце склён — будет лён (linho), под Новый год мороз — стеной овёс (aveia). А тут еще сияние! К светлой перемене!
Люди толпились на дороге, кутались (agasalhavam-se) в тулупы (sobretudos de pele), в шали, смотрели на диво дивное (raridade), разинув (escancarando) рты. Еще бы: не часто осеняется полночь! «В каком году это было? — гадали (conjecturaram) старики и никак но могли припомнить. — А тут под самый под Новый год! Да таково скляно! К перемене! К большой перемене!»
И каждый думал, что загадать. Какое, как клятву (juramento), прошептать (sussurrar) желание? Прошепчи и (sussurra) запомни (memoriza)— то и сбудется (realizar-se-á). Но сделай это только раз. Загадал дважды или загадал да передумал — все пропало. Судьба не шутит. Потому и не торопились люди, смотрели зачарованно (encantadas) на сияние, затаив дух.
Дедушка Федосей Дымов забылся (adormeceu) и на таком морозище (frio intenso) сорвал треух (gorro) с головы. И закурились (começaram a fumegar) легким парком (como um leve vapor) над плешью (careca) сбивчивые (confusos) думы старика:
«Про что загадать-то? Разве про телку? Обошлась бы, с молочком бы стали!.. Эх, плохо старому да малому без него! — Но дед прогнал прочь (afugentou) такое малое желание: телка без загада обходится. И думка растаяла (dissipou-se) парком на морозе — и нет ее. — Разве про внука (neto) Колюшку: с утра в жару мечется (agita-se com febre)... Ничего, сейчас доктора привезут, Бог милостив, оклемается (recuperará a saúde), — отмахнул рукой дед. — Загадать так загадать. Может, в остатний раз. Так про что?.. Ах ты, Господи, память-то ветха!.. Да... — Вспомнил: — Про Ваську, про Таранова!.. Карачун (morte) тебе, супостату (canalha) ! А меня чур-перечур, чур-перечур, чур-перечур (Deus me salve)! — поторопился заклясть (amaldiçoar) трижды. — Не измывайся (não humilhes) над людьми, не зори (não arruínes) народ, не умывайся людскими слезами!.. Карачун супостату!.. А?.. Что?.. Так тебе и надо!» И дед Федосей решительно нахлобучил (enterrou) треух (gorro) на лоб.
Афонька Федулов в лаптишках, в драной (roto) кошуленке дрожал па морозе и шамкал (resmungava) беззубым ртом:
— Лошадёнка швоя. Теперь жемлитши ишшо жагончик хороший! Штоп хлебушка вдоволь(abundância), беж лебеды,(chenipodium) беж мякины (moinha)!
А Лизавета смотрела, молилась на сияние:
— Не пить и впредь Афанасью! Остальное все образуется (se formará)!
— Деткам моим тятьку в дом! — взывала (pedia) Орина Демократова.
А Анна и Евдокия Егоровна — дума в думу, слово в слово:
— Войне конец!
О мире молили и другие бабы солдатки, нестрадавшиеся матери.
Танюшке Дымовой летом шестнадцать минуло. Еще вчера босоногая вместе с подружками носилась по деревне да с хворостиной (vara) в поскотину (pasto). Сегодня в шубейке (peliça), в поярковых (de lã de cordeiro)валенках (botas de feltro), в материной шали, как настоящая девка (rapariga), прижимала рукавичку (luva) к груди, просила, замирая (parando) от волнения:
— Суженого (noivo)!
Ее подружки, загадав о тех же суженых, бежали (гуськом em fila indiana) по глубокой (тропе vereda) к дымовским воротам, срывали с ног по сапогу, бросали через верею, глядели, куда (легли носками tombaram os bicos das botas) , с какой стороны (нагрянет chegaría de surpresa) (суженый noivo).
Танюшка со страхом и радостным (замиранием suspensão) сердца тоже замахнулась своим (валенком bota de feltro), но (оступилась tropeçou) на босую ногу в (жгучий ardente) снег, и валенок полетел не в ограду, а на крышу избы. Носок сапога лег вправо, в сторону дома Тарановых. Удача! Там, за домом, река, а за рекой — Поплавок. В Поплавке (бедовые valentes) парни. Невеста от (ожога queimadela) и радости (взвизгнула deu um guincho):
— Ай! — и запрыгала на одной ноге.
К воротам подлетели (сани trenó) . Серко (задышал resfolegava)Тане в лицо.
— Братко! — обрадовалась девушка. — Достань, Паша!
— Марш в избу, (стрекоза donzelinha)! (Зазнобишь tens calafrios) ногу! — Павел (крутнул fez rodar) в воздухе концами вожжей, пригрозил: — Марш, а то вот, как Серка, (понужу obrigo)!
Танюшка бросилась к крыльцу. А Павел посмеялся ей вслед, (забрел meteu-se) в глубокий (сугроб amontoado de neve), (метко certeiramente) (сбил fez cair) вожжами валенок и помог (седокам passageiros) подняться.
— Девчурке в куклы играть, а она о суженом гадает! — (полюбовался admirou-se) на девушку Орест Павлович.
Вера Васильевна точно не слышала его. Она (откинула воротник тулупа baixou a gola do sobretudo de peles), засмотрелась на (северное сияние aurora boreal), на высокую колокольню Духова, застывшую в (фосфорическом fosfórica) свете вдали, на (султаны дыма penachos de fumo) над каждой крышей в голубом (полумраке penumbra).
— Сказка! — в волнении шепнула она мужу.
— Великолепно! Природа — (неповторимый incomparável) художник, Верочка! — Волоцкий тоже с минуту, любовался чудом. — Однако, — вспомнил он, — в избе больной ждет меня.
— Незваный гость, говорят, хуже татарина. А я вот к вам без зова, Матвей Федосеич,— пошутила Вера Васильевна, переступив порог Дымовых.
— Очень хорошо (придумали ideaste)! Просим милости!
— Не хотелось одной оставаться в новогоднюю ночь.
— Ну, как вам не стыдно, Вера Васильевна, извиняться-то! — (упрекнула censurou) Степанида, обняв учительницу. — Мы к вам всегда со всей душой! Я сейчас еще к Анне сбегаю, позову ее. Все вместе и встретим Новый год.
Доктор (прослушал auscultou) Колюшку, дал лекарства. Его пригласили к столу.
— С Новым годом, с новым счастьем всех! — поднял (чарку cálice) хозяин.
— Ух, и горька! — дрогнула, поморщилась Анна. — А в такой день всю до дна выпью: знаменье!
— Верите? — спросила Вера Васильевна.
— Верю! — От (самогонки aguardente caseira), от (возбуждения excitação) щеки Анны (разгорелись ruborizaram-se) . — Быть большой перемене! В это я еще в Костроме поверила.
— Хорошая, (прочная sólida) вера! — одобрил Волоцкий.
— А вы что загадали сегодня, Орест Павлович?
— Я не сегодня, давно загадал, Анна Ефимовна. — Врач охватил бородку. — И в большие перемены давно верю. Правда, раньше они были далеким будущим, а теперь я их жду со дня на день. События в Петрограде, в других городах, в армии (развертываются desenrolam-se) не по дням, а по часам.
— За эти перемены мы и поднимем по второй! — (привстал soergueu-se) и поднял чашку Павел.
— За великие перемены, друзья!
Sem comentários:
Enviar um comentário