Василий Таранов видел, что события нарастают грозные, а у него немало грехов (накопилось se acumularam) перед народом, потому (притих aquietou-se) и старался показать себя (покладистым complacente) и добрым человеком. (Ухаживая cortejando) за Таней, которая сильно нравилась ему, он втайне рассчитывал, что, если сумеет (расположить inclinar) ее к себе и ввести в свой дом, старые обиды Павла забудутся, враждебные отношения (сгладятся desapareceriam) и тогда ему нечего бояться мужичьего вожака. Даря Тане дорогие вещи, он старался (задобрить comprar) и ее родителей.
С первым урожаем, чтобы не отрывать от работы Матвея Федосеича или Степаниду, Парасковья Семёновна сама направилась на мельницу Исусика (смолоть moer) три пуда ржи. Василий заметил это, не (поленился teve pergiça) пойти в мельничный амбар, приказал работнику тут же (смолоть зерно moer os cereais) соседке, (всыпать pôr) ей сверх меры полпуда муки и дать мешок (сметья mistura) для (поросёнка porquinho). Парасковья Семёновна отказалась было от такой (подачки esmola):
— Матвей узнает — (голову мне сымет mata-me).
— Хлеб печёшь ты сама, тетка Парасковья, да и к поросёнку старик (носа не показывает não dá o ar da sua graça), не смотрит ему в глотку, что он жрёт. Бери! Этого добра у нас хватит. Почему же не помочь соседке. (Небось por certo) (откормишь cevarás) хорошую свинью, Матвей спасибо тебе скажет.
И Семёновна не без страха привезла домой лишнее. Но все обошлось благополучно: никто ничего не заметил. Старуха стала считать себя обязанной перед богачом.
(Подъезжал insinuou-se) Василий и к Матвею Федосеевичу. У мужика (подгнила слега apodreceu uma viga) на крыше ограды и угрожала рухнуть, (придавить esmagar) кого-нибудь. Хозяин сбросил ее до поры, но заменить было нечем, и (в кровле no telhado) образовалась прорана.
— Возьми у меня пару леснин, — предложил сосед.
— Нет, Василий Федорович, даром я ничем не пользовался, совесть не позволяет.
— Ну, заплати для вида, раз ты такой совестливый.
Матвей Федосеич боялся: «А что скажет Павел?» Не взял и (за бесценок quase de graça). Но все же внимание Василия и его попытка помочь несколько (сгладили обострённость suavizou a tensão) отношений между семьями Тарановых и Дымовых. Правда, Матвей не особенно верил (в простосердечие na sinceridade) Василия, однако про себя отметил: «Верно, за отобранную корову совесть (заговорила começou a falar). Надолго ли? Ну, да плохой мир лучше доброй ссоры».
С Таней у Таранова легче шло дело. Неопытная в жизни, еще не успевшая никого не только полюбить, а хотя бы и (приметить reparar) хорошего паренька, она скоро поверила Василию. А он был очень осторожен и (осмотрителен prudente): (щадил и девичью стыдливость o pudor de donzela), и страх ее перед неизведанным. (Ухаживал за ней робко cortejava-a com timidez), точно парень, умел показать, как она ему дорога, как тяжело и тоскливо без нее и как долог кажется день до вечера.
Таня не боялась уже сидеть рядом с Василием внакидку под его пиджаком. Ей было приятно, как он (играл ее косами brincava com as tranças dela). Близость Василия волновала, и она тоже весь день с нетерпением ждала вечера, новой встречи, а ночыо (засыпала adormecia) с мыслями о нем.
В половине сентября, когда (дожинали acabaram de ceifar) яровые, Василий Таранов, обнимая Таню на прощание, спросил:
— Пойдешь за меня замуж?
Таня заплакала: она была счастлива, что при ее бедности делал предложение такой видный жених, но и горько было: не успела вступить в девическую пору, надо было сразу и расстаться с ней. Боялась, и отец ни за что не согласится выдать ее за Василия.
— Что ты плачешь, Таня? Я не шутя, а вправду говорю.
— Тятя не простит тебе за Пашу.
— Простит: я Павла (на поруки возьму darei fiança). Его из тюрьмы выпустят.
— За старое Паше бедко.
— Старое, старое! (Мало ли что было que tem isso)? Не всю же жизнь враждовать, в соседях живем... А ты не о Павле думай, свое сердце спроси: (я тебя сватаю é a ti que peço em casamento), а не Павла.
— Мое сердце что?.. Сам видишь, Василий... (Не любила, не верила бы, не приходила бы на свиданий se não amasse, não confiaria, não viria aos encontros).
— Так завтра сватов жди!
О предложении Василия Таранова Таня рассказала матери. Мать и дочь долго (судили и рядили тайком julgaram, disfarçaram às escondidas) от отца и Степаниды, как встретить (сватов os casamenteiros), как (уломать persuadir) отца. Семеновна давно ждала этого дня. «Сама в бедности понатерпелась горюшка, пускай хоть доченька честная (покрасуется se faça bonita) в богатстве да (в довольстве na abundância)», — думала она.
На другой день, в воскресенье, Василий Таранов, Исусик, Исусиха и братенник жениха Степан после обеда пожаловали к Дымовым. Матвей Федосеич (растерялся desconcertou-se) от неожиданности, (смекнув , в чем дело após saber do que se tratava). Но и не гнать же было сватов от порога, другим дорогу закажешь, пригласил:
— Проходите, ежели с добром пришли.
— Мы, Матвей Федосеич, со злом (к вам не хаживали não viemos visitar-vos), — учтиво заметила Исусиха и подобрала губы.
— У вас — товар, у нас — покупатель, с тем и пожаловали под вашу крышу. — Исусик торжественно прошел к столу, раскинул на нем вышитое полотенце и положил каравай хлеба, а на него соль в солонке.
— Товар-то наш зелен, не торопимся с рук сбыть. — Хозяин расправил поясок на рубахе, ладонями пригладил волосы. — Да и не ко времю такой разговор, Федор Елизарович, рабочая пора. Об зимнем мясоеде такие речи держать заведено.
— И теперь не пост.
Матвею Фодосеичу не оставалось больше ничего, как пригласить сватов за стол. Жениха посадили в красный угол. Степан Таранов выбежал в сени, взял там до поры четверть самогона и поставил посреди стола. Выпили по (стопке copinho), закусили, перемолвились об урожае, о затянувшейся войне, о революции. Василий Таранов значительно подчеркнул, что при царе была одна жизнь, а после свержения его настала другая, что теперь нет ни господ, ни мужиков, все граждане и все равны перед властью, бедные и богатые. Потому-де нет нужды и им, Тарановым, жить во вражде с Дымовыми, ничто не мешает даже (породниться aparentar-se). Никакого (приданого dote) сваты не (выговаривали estipularam), наоборот, обещали (знатно bem) одеть Таню к венцу, а родителям ее помочь подрубить избу и покрыть (тёсом tábuas).
Условия были не только выгодными, но и (заманчивыми sedutoras). Парасковья Семёновна, стоя у перегородки, (разрумянилась corou) по-молодому. Материнское сердце (замирало parou) от счастья за дочь, и она верила, что и отец не (устоит resistiria) против (соблазна tentação) выбиться из нужды, (поправить reparar) хозяйство с помощью зятя, (вздохнуть respirar) хотя под старость свободно. И дочери, сидящей за перегородкой, говорила взглядом: «Не бойся, отец только для вида не сдаётся. Нельзя же сразу (по рукам decidir): скажут, обрадовались, так и бросились к сытому куску».
Но отец не в шутку не сдавался. Ни одному слову Василия не верил. Его так и (подмывало tinha ganas) спросить: «Поравниваешь богатых и бедных, говоришь о свободе, а почему Павла за свободное слово в тюрьму запрятали, а ты, (душегубец facínura), гуляешь?» Но Матвей Федосеич сдержался, даже виду не показал, что не верит словам жениха и сватов. (Лестно было era lisonjeiro), что его дочка, едва успевшая выскочить в невесты, понравилась богачу: значит, в высокой цене. Таранову можно и отказать, а слава о (видной невесте noiva em evidência) побежит по всей волости.
— Ничего сегодня не скажу. Вот обсудим дома семьей, невесту спросим и в то воскресенье ответ дадим.
Сваты (настаивали instaram) позвать невесту к столу, спросить ее сейчас же, но хозяин отказал. С тем и ушли «покупатели».
С уходом сватов Дымовы сели за стол. (Смущенную embaraçada) Таню посадили на видное место. Слез с печи и дедушка Федосей, примостился с краю стола.
— За тобой, дочка, слово, — улыбнулся Матвей Федосеич, уверенный, что девчонка (ужаснётся se horrorizava) вдовца, загнавшего первую жену в гроб, скажет свое «нет», и делу конец.
Но в лице Тани не было страха. Вся красная от смущения, она сидела (потупясь de olhos baixos), не знала куда деваться.
— Ты, девка, (не робей não te acanhes), за тебя сваты. Тебе и первое слово. Люб женишок али не люб?
— Люб, — прошептала Таня и (уткнулась mergulhou) в носовичок.
— Это вдовец-то? — вскочил отец. Хотелось крикнуть: «Он счастье твоего (единоутробного uterino) брата растоптал!» — Но, глянув на Степаниду, осекся: любил и уважал сноху, как дочку, боялся сделать больно ей.
Мать воспользовалась (заминкой embaraço), взяла дочь под защиту:
— Не шуми на нее, отец. Сердцу не закажешь... Оно, сердечушко-то...
— Помолчи, потатчица que mostra indulgência)!
— Матюша, — вмешался дед, — нельзя в таком деле (окриком com gritos). — Старик повернулся к окну, придерживая левой рукой поясницу, правой показал на дом Тарановых. — А ты, Парасковьюшка, в омут головой родное дитятко сунуть торопишься?
— Молчал бы ты, старый! Что ты видишь да слышишь с печки-то?
— Ась?.. Я все чую! Годами своими да горем людским вижу все!
— Верно, тятя!.. Не родниться нам с богатеями! — Матвей Федосеич отошел от стола, давая тем понять, что разговор окончен.
Поднялся и дед, (побрел caminhou a custo) к печи. Таня заплакала.
— Отец, что же ты уходишь? — перепугалась мать. — Али судьба дочери не дорога?
Матвей Федосеич переступил порог и прихлопнул за собой дверь.
— Не реви não chores), доченька, (перекипит acalmar-se-á) — (одумается pensrá melhor) отец-то, — подсела мать к Тане. — Чай, не ворог он родному детищу!
— Верно, не ворог. То и не хочет отдавать дочь в руки Ваське Таранову, — вмешалась молчавшая до сих пор Степанида. — (Не зарится на посулы богача não cobiça as promessas do ricaçao).
— Стешенька, в тебе обида за Павла голос подает,
— Маманюшка, жаль, что в твоем сердце материнском молчит она. А ему кричать бы надобно! Верно батяня говорит: не нам с богатеями родниться. Понатерпелись мы от них, попроливали слез! И дивно, показал тебе богатей (конфетку rebuçado), как малому дитю, — и все горюшко позабылось, засмеялась, подбежала к (обидчику ofensor) с радостью... Перед народом стыд-срам. Народ-то все знает и ничего не забыл. А Паше-то как ты об этом скажешь, маманюшка? Может, это он, Васька Таранов, и (подстрекнул instigou) властей, чтобы Павла на время убрали, а самому без него дельце любовное (обладить ajustar).
— (Полно basta), Стеша, (неладно mal) говорить: Василия в тот день и дома не было.
— Я, маманюшка, ладно говорю, потому знаю: подлец он, на обмане вырос! (Приглянулась agrada) девка — (золотые горы сулит promete mundos e fundos). А вырвет ее из гнезда arranca-a do lar)— в семье миру не будет. И ты, и Таня, и все мы горюшка хватим. А он только слезами нашими умоется.
— Василий на Павла обиды не держит! — закрывшись платком, сквозь слезы выкрикнула невеста. — Он сказал мне: на поруки-де братка возьмет... А меня он... — у Тани не хватило силы сказать — любит. Она уронила голову на стол и разрыдалась.
Степанида поняла все: и с кем на свидание бегала по вечерам ее (золовка cunhada), и от кого получила в подарок газовый шарфик, и что мать давно посвящена в девичьи тайны и твердо заняла дочерину сторону. Говорить Степаниде было нечего. Незаметно для невесты она улучила минуту поделиться тревогой с Анной.
Анна перепугалась не меньше Степаниды за Дымовых, оставила все свои домашние дела и ждала только случая, чтобы поговорить с Таней наедине. На другой день, под вечер, она кликнула Павлову сестрёнку, выбежавшую с вёдрами за водой, позвала ее к себе. Присели к столу. За окном (сгущались adensava-se) осенние сумерки, но огня Анна не зажигала, хотя (светец и лучина suporte e estilha) были приготовлены. Вечерний полумрак больше располагал к откровенности.
— Рада, Танюшка, что сваты с хлебом, с солью пожаловали? — спросила хозяйка вкрадчиво, будто и не знала о том, что творилось в семье невесты.
Таня вздохнула и призналась:
— Тяте не любы те сваты.
— А тебе-то люб жених?
Девушка согласно кивнула.
— Так почему же отец (суперечит se opõe), если вы любите друг друга?
Таня по простоте сердечной поняла, что Анна на ее стороне, и не скрыла от нее ничего: как давно и постоянно ухаживал за ней Василий, как он не (скупился não era avarento) на подарки ей и матери. Анна все это выслушала, девушку, а потом спросила:
— Отцу, выходит, любо было, как богач одаривал тебя с матерью, а дошло дело до (сватовства pedido de casamento)— и на попятную voltou a trás)?
— Тятенька-то ведь ничего не знал и не знает. И Стенанида тоже.
— Скрывали от них?
— Скрывали.
— А зачем?
— Тятя сразу бы отсек.
— Почему?
— Да ведь в обиде он за Пашу на Василия, за отобранную корову.
— А тебе за брата не обидно?
— Бедко было, как он на него руку хотел поднять. Только и сам он за то пострадал: квиты.
— Квиты ли, Таня? — Анна резко сменила тон. В голосе ее зазвучала тревога. — Ты знаешь, девушка, за что твой брат в тюрьме сидит? — спросила строго.
Таня отрицательно покачала головой.
— Не знаешь? Так я скажу тебе. За то, что против таких богатых, как твой женишок, стоит. Василий твой — (непримиримый implacável) враг Павлу.
— Неправда! Василий хочет Пашу на поруки взять.
— Врет! Не верь ни единому слову, врет! Мира и совета между Павлом и Василием не будет никогда. Твоего брата и в тюрьму-то такие, как Таранов, сунули, потому что они боятся его, дрожат за свое добро и землю. Только недолго, Таня, сидеть Павлу за решеткой! Богатеи последние дни доживают. Зачем же ты-то к ним (прилепиться unir-te) хочешь? Поднимет народ руку на Таранова — и ты вместе с ним (пропадёшь perder-te-ás) ни за что! Глупая ты!
— Дома стращают aterrorizam), тетенька Анна, и ты по их говоришь... Не верю я тебе. Это, поди, Степанида против меня (наставила encheu-te). Ей счастье мое поперек горла...
— Ты слушай, что...
— И слушать не буду. Люб мне Василий! Люб, вот и все!.. Ты сама, сказывают, волю родителей переломила да за Игнатия вышла. Чего же поперек моего-то счастья встаешь?... Нет, тетенька Анна, не разговорите и в три голоса! — Таня вскочила со скамейки и выбежала из избы. (Уговоров persuasões) отца и Степаниды тоже не слушала, (упорно tenazmente) стояла на своем.
— Рано без отцовской воли жить задумала! — прикрикнул Матвей Федосенч. — Только не бывать по-твоему! За Ваську Таранова, (душегуба facínora), я тебя не отдам! (Опамятуешься reconsederarás) — сама спасибо скажешь.
И когда пришли в воскресенье сваты, Матвей Федосеич еще у ворот дал им решительный отказ, даже в ограду не принял. Невеста, (запертая trancada) в прирубке, выла в голос.
Василия Тарапова (покоробил deu mal estar) такой прием. Он (проникся неутолимой злобой sentiu um ódio muito forte) к Матвею Дымову, но сдержал себя, не сказал ни слова поперек. Перед всем честным народом, начавшим собираться на пропой невесты, учтиво поклонился и, сгорая от стыда, повернул к своему дому. Но про себя твердо решил: «Не быть по-твоему, старый дурак!»
С неделю Таранов ничего не предпринимал, зная, что с невесты дома глаз не сводят. А когда родные свыклись с тем, что девушка молчит, видно, (примирилась conformou-se), (улучил arranjou) минуту встретиться с ней, назначил день и час, когда он заедет, чтобы увезти к венцу.
Таня успокоилась. Успокоились и отец со Степанидой, перестали следить за ней.
За три дня перед покровом Дымовы (молотили malhavam). Когда сняли с гумна второй посад и отец с Таней понесли на (носилках padiola) солому к (омёту meda), девушка, пройдя шагов десяток, вскрикнула, бросила носилки, схватилась за живот и присела. Подбежали мать и Степанида, стали расспрашивать, что с ней. Та призналась, что вдруг почувствовала боль, как подняла носилки, и что чем дальше шла, тем становилось больнее и больнее. Таню положили на солому и начали разглаживать ей живот, пока девушка не сказала, что «опустило». Работать ее больше не заставляли, и мать велела идти домой.
— Так-то и (извести apoquentaram) девку недолго. Помаленьку надо накладывать на носилки! — ругала Матвея Семеновна, а потом принялась (метлой vassoura) очищать зерно от (половы moinha).
Работа подходила к концу. Зерно (сгребли juntaram) в (ворох montão). На счастье, подул ветерок. Матвей Федосеич взял вороховую лопату и начал (провеивать joeirar) (обмолот trilha), а женщины — сгребать очищенное зерно в мешки. На гумно прибежала Орина Демократиха.
— Отец с матерей на гумне, а дочка под венец с женишком укатила! — крикнула она еще издали.
Матвей Федосеич побелел. Лопата выпала из рук.
— Продала?! — бросился к жене.— Сводня! — Схватил (цеп mangual), (взметнул его levantou-o), целясь присевшей жене в голову.
Степанида подскочила, ухватилась за черень цепа cabo do mangual), повисла на нем.
— (Охолонь acalma-te), батяня!.. В церковь беги скорей!
Матвей Федосеич полетел прямушкой в Духово. Миновал школьный двор, выбежал на площадь. У ворот церковной ограды Таранов помогал (нарядной bem vestida) невесте сесть в (пролётку caleche). Вскочил и сам.
— Танька, что ты наделала? — прорыдал отец.
Лошади рванули, и пролетка (потонула afundou-se) в пыли.
Sem comentários:
Enviar um comentário