Capítulo 4

В конце лета Красильниковы получили похоронную (comunicação da morte) о младшем сыне Демьяне. Трое суток убивалась (consumiu-se) тетка Олена. У Тихона работа валилась из рук. На четвертый день радость успокоила стариков. Ужинали — подъехала к избе тележонка. Какой-то мужик помог раненому слезть с телеги, подал ему костыли (muletas).
—  Захарушка!— обняла мать-старуха сына.
Зоя, сестренка солдата, истопила (aqueceu) баню. Отец пошел па­рить (submeter à acção do vapor) гостя.
—  Ох, Захар, какой ты стал худущий (magro), все рёбра (costelas) пере­считаешь (contam-se)! — Посвечивая коптилкой (lamparina), старик начал рассмат­ривать большой красный рубец (cicatriz)на бедре у сына. — Да она у тебя гноится (supura), рана-то, Захар.
—  Гноится, тятя, — как-то равнодушно согласился сын.
—  Не излечили в лазарете (hospital)?
—  Плохое нашему брату там лечение.
— Оно завсегда чистые господа к простому народу, как к скотине. Да что там, хозяин скотину больше жалеет!
После бани сели пить шиповный (roseira brava) чай. Захар сидел в красном углу во всем чистом, крестьянском, родной и ка­кой-то чужой.
— Зоя, потрудись (por favor), сестренка, дай мой мешок, — попросил Захар, достал газетный кулёк (cartucho), вытряс (tirou sacudindo) четыре загряз­нённых (poluído) куска сахару, положил на стол. — Давно, поди, сладким не баловались (foram mimados). Отведайте (provem) солдатского.
«Сердешный ты мой, сам не съел, для нас приберег!» — Олена посмотрела с любовью и радостью на сына.
А отец задумался: «За два-то года выслужил (ganhou) четыре куска сахару. По два куска в год! Недорога (não é muito caro) же царская служба! — Старик глянул на сына. — Изголодался (andou a passar fome) или чем ни на есть в нутре (nas entranhas) болен? Не весёл что-то». И Тихон осто­рожно начал выведывать (sondar):
—  Что же, Захар, долго не отписывал? Больше года ни вести, ни павести (nem sinal de vida).
—  В плену (preso) я был , тятя.
—  В плену-у!
—  Бежал (fugiste) из плену-то, Захарушка?
— Бежал, мама. Через фронт перебирался (atravessei) — и ранили.
О фронте, о жизни в плену, о побеге Захар рассказывал скупо (parcimoniosamente): видно было, не до того ему. И родные расспросами не докучали (incomodaram). Отдышится (recobrará forças) — сам расскажет.
Два дня крепился (conteve-se) Захар, не показывал виду, как силь­но болит нога. На третий стало бросать его то в жар, то в холод. От загноившейся (supurada) раны нога распухла (inchou). Павел Дымов, зашедший навестить друга, застал (encontrou) его без памяти (sem sentidos), помог старику Тихону свезти раненого в больницу.
После операции Захара Красильникова положили в одной палате с Теодором Пфеферкорном, на соседнюю койку (cama de lona). Он долго не приходил в чувство, лежал пластом (sem movimento). Теодор внимательно наблюдал за тяжело больным соседом. На восковом (de cera) лице глубокие глазницы (órbitas), сомкнутые (cerrados) посиневшие губы (azulados),  на  сером  одеяле  застывшие (geladas) без движения руки.
«Умер», — пожалел Пфеферкорн.  Но  больной  вздохнул, приоткрыл глаза.
—  Пить...
Прибежала сиделка (auxiliar de enfermeira), напоила (deu de beber). Всю ночь дежурила около постели больного. На следующее утро температура у Захара понизилась. Нога болела терпимо. И раненый не стонал, лежал молча. Через день он повеселел, повернул голову к соседу, спросил:
—  Тоже раненый?
—  Нет, я пострадавший в лесу на пожаре.
—  А сам откуда?
—  Из Горюшек.
—  Не узнаю. Беженец (refugiado)?
—  Я есть пленный.
—  То-то я слышу, в говоре (sotaque) у тебя что-то нерусское. Немец?
—  Австриец.
— Я, знаешь, тоже был в плену, в Германии... Бежал.
Теодор задумался. Признание русского пленного про­звучало упреком.
—  Зачем бежал?
— Если бы, как других, в хозяйство куда определили, может, и не бежал бы. А то — лагерь, колючая проволока, бирку (etiqueta) повесили (penduraram). На завод гонят или с завода — по номеру проверяют, вроде и имени у тебя нет. Затосковал, не вынес.
Теодор ничего не ответил. Пример Захара подсказывал ему такой же путь, и он перед совестью спрашивал себя: хочет он им воспользоваться или нет? Ожил в памяти род­ной Грюнхауз, защемило (sentiu um aperto) сердце. «Но кто там ждет меня? Отец и мать в могиле. Два брата в армии. Сестры? Им в нужде не до меня. А у самого ничего нет за душой (não tinha nada)».
—  Что молчишь? Тоска сердце гложет (atormenta)? — с сочувстви­ем спросил Захар.
—  Об этом не надо спрашивайт... Я не захотел снова взять винтовку и стрелять в русский.
Теперь задумался Захар, правильно ли он поступил. Не будь ранен — дали бы в руки винтовку и ему, а он тоже не хочет стрелять ни в немцев, ни в австрийцев. И не для то­го он подвергал (expôs) себя опасности, пробираясь (infiltrando-se) ночами по вра­жескому тылу (retaguarda). «Нет, все же верно сделал. И дома нелегко, а в плену еще хуже».
— Воевать всем надоело. Тебя как звать-то, сосед?
— Теодором. А в Горюшках Федором зовут.
— Да, Федор, воевать нам с тобой друг против друга не из-за чего. Вот мы с тобой по теперешнему времени враги вроде, а лежим два калеки (inválidos) в одной палате и не тесно. Что же нам раньше жить в мире мешало (punha obstáculo)?
— Ничего не мешало.
— Так теперь многие солдаты думают. — Захар припод­нялся на локоть, отпил из кружки (caneca) воды. — Со мной в лаза­рете рядом, как ты, раненый лежал. Он сказывал, что у них некоторые роты (companhias) братались (confraternizavam) с немцами, в окопы (trincheiras) друг к дру­гу ходили. Только офицеры расстреливают за это.
Теодор приставил палец к губам и взглядом показал на двух стариков, соседей по палате. Захар успокоил:
— Это наш брат мужики. Пускай слушают. Нынче сме­лей об этом стали говорить. И в Германии народ, который из рабочих, тоже недоволен войной. Голодно живет... Прав­да, нас под охраной держали. Только на заводе-то вместе с немцами работали. Речь немецкую понемногу понимать на­учились. Когда и перекинешься (troca-se) словцом (palavrinha). Случалось читать, что немцы по ночам писали на степах да на заборах: «До­лой войну! Мира и хлеба!»
Теодор сел на койку. На щеках его выступил румянец.
— Просыпается (desperta) народ и у нас!
— Проснется небось везде!
Миновал сентябрь с холодными утренниками и ясными днями. Начались затяжные (prolongadas) дожди. Серые, туманные дни поползли один за другим медленно, тягуче (langorosos), однообразно. Черные, непроглядные (indevassáveis) ночи. В палате на бревенчатой (de troncos de árvore) стене трехлинейная лампешка, как лампада. В густом полу­мраке бесконечно длинные вечера. Кажется, можно оду­реть с тоски. А у Захара и Теодора на душе по-весеннему ведрено (bom tempo). Здоровье обоих быстро шло на поправку. У Теодо­ра были сняты (tirados) лубки (talas). У Захара рана подживала (cicatrizava). Оба еще пользовались костылями (muletas), но все смелее приступали на больные ноги.
За время болезни Красильников и Пфеферкорн подру­жились. О многом успели поговорить откровенно. Оба жи­ли в предчувствии близких перемен. Надежда на лучшее бодрила дух (levantava a moral). Из дома тому и другому приносили подкреп­ление (reforço). Новые друзья садились на одну койку (cama de lona) или к теплой печке и с аппетитом поедали (comiam) пироги-ярушники (bolos de farinha de aveia ou cevada), молоко, жареную (frito) рыбу или дичину (caça).
— Меня, Федор, если и возьмут теперь, то ненадолго. Войне, как говорят ваши немцы, скоро капут. И в жизни перемена должна быть, главное с землей. Народ голодает. Мужик без земли кто он? Батрак (trabalhador rural)! Люди не могут дальше терпеть того, — говорил Захар,  похрустывая  (estalejando) косточками рябчика (perdiz bastarda).
—  Вы правый, Захар. Социальный справедливойст дол­жен победийт.
— С Ориной ты, Федор, верно порешил. Она баба хоро­шая. Ребятишек много — не бойся: подрастут — помощни­ки будут.
—  Я не боюсь. Я детей люблю.
—  Главное, она к тебе прикипелась (afeiçoou-se). И душа у нее щедрая (generosa).
Теодору приятно было слышать тёплые (calorosas) отзывы (referências) о жен­щине, которую полюбил, и он горел нетерпением скорее возвратиться домой. Радовало и то, что русские друзья принимали искреннее участие в его жизни. Как и За­хар, он ждал, что с увеличением (aumento) земельного надела (lote de terra) улуч­шится положение его с Ориной семьи и в дом придет достаток. Это утверждало в жизни, наполняло ее содержа­нием.

Capítulo 5

В одну из глухих осенних ночей принесли из операци­онной (sala de operações) в палату дьякона Малинина. Утром после наркоза (anestesia) он крепко спал. Пользуясь этим, Захар и Пфеферкорн по­тихоньку беседовали откровенно. Увлёкшись (entusiasmados), они и не за­метили, что дьякон проснулся и внимательно слушает их.
Захар глянул в сторону нового больного — и подавился (engasgou-se) словом.
—  Говори, говори, Захар, — пробасил (disse com voz grossa) дьякон, — можешь меня не опасаться: я доносов (denúncias) не строчу (escrevo). Не из той поро­ды (espécie)! — подчеркнул значительно Малинин и поморщился.
— Больно? — облегчённо вздохнув, посочувствовал За­хар новому соседу. — Что это у тебя, отец дьякон?
— Слепую кишку (cécum) вырезали (amputaram), — ответил Малинин и горь­ко пошутил: — Она меня вчера сослепу-то (de cego que é) чуть на тот свет не отправила. — И снова поморщился.
Захару и Теодору понравилась шутка дьякона. Они от души посмеялись и стали относиться к духовной особе с большим доверием. Теодор посоветовал дьякону:
—  Вы молчит: вам говорийт вредный (faz-lhe mal falar).
—  Да, отдает, — согласился дьякон и замолчал.
Через три дня он чувствовал себя уже достаточно хо­рошо, чтобы беседовать с Захаром и Пфеферкорном.
—  Как ваше здоровье, Теодор? — спросил он.
—  Благодарю вас. Лучший.
—  Очень рад за вас. Хороший вы мастер! Видел я ва­шу работу у Векшина. Верно народ говорит: золотые руки.
—  У нас в Вене есть хороший майстера (mestres)! — не без гор­дости за родину отозвался Пфеферкорн.
—  Есть они и у нас, Теодор, только не в нашей глуши (fim do mundo).
—  Потшему не в нашей глуши? Есть они и здесь.
—  Где? — засмеялся дьякон.
—  Здесь, в Духоф!
—  Ой, что-то не встречал.
—  А я встретшал. Этот майстер есть вы!
Дьякон с изумлением глянул на Пфеферкорна.
— Вы талант! — одушевился Теодор и подался всем те­лом в сторону дьякона. — Я не верю ни ваш, ни наш бог и тшорт, а в церкоф ходил вас слушайт.
—  Что вы говорите?
— Вам надо петь в театер!
— В театре?
— Да, только в театер! — горячо начал убеждать (persuadir)  Тео­дор. — В церкоф гибнет (definha) ваш талант. А на сцене вы будете имейт колоссалише успех!
— Что вы тут, геноссе Пфеферкорн, рассказываете о театре? — спросил, входя в палату, Волоцкий.
— Это он убеждает меня отказаться от духовного сана (dignidade) и пойти на сцену оперным певцом, — захохотал дьякон Ма­линин.
— Смелое предложение, — посмеялся и Волоцкий. — Ну и вы решили последовать его совету?
—  Да вот не знаю, как и поступить.
—  А вы подумайте, взвесьте все «про» и «контра», — пошутил врач.
—  Придется, — улыбнулся дьякон. — А вы в самом де­ле, Теодор, верите в мой успех на сцене?
—  О да!
—  А   вы,   Орест  Павлович? — с мужицкой (de camponês) хитрецой (com certa manha) спросил Малинин.
— Я, к сожалению, никогда не слыхал вас. Однако мо­гу порадовать: моя жена одного мнения с Пфеферкорном, — ответил уже серьезно Волоцкий. — А она в музыке и пении разбирается куда больше моего.
— Та-ак... — вздохнул дьякон и замолчал, задумался. Не первый раз ему приходилось слышать восторженные (entusiásticas) от­зывы (referências) о его таланте и советы пойти на сцену. Раньше дья­кон не придавал им серьезного значения и, как сегодня, старался  обратить  их  в шутку (transformá-las em brincadeira). Это было естественно и вполне закономерно, когда он надеялся попасть в один из столичных соборов. И, наоборот, после крушения (derrocada) этой на­дежды шутка звучала фальшиво. Жизнь все больше убеж­дала его, что в Духове тупик (beco sem saída), что в нем действительно гиб­нет талант, как об этом прямо сказал Пфеферкорн.
Возможно, в другое время и эта прямота не потревожи­ла бы (inquietaria) сознание Малинина. Человек, привыкший двигаться в одном направлении, сплошь и рядом не видит или не хо­чет видеть, что есть другие пути, более лучшие, чем он из­брал. Это состояние инертности у Малинина перед опера­цией было нарушено (quebrada).
Отец Яков первое время спускал (desculpava) дьякону такие выход­ки (desatinos), как в предвоенный Троицын день. Спускал не из вели­кодушия (generosidade). Он дорожил (tinha em apreço) дьяконом, могучий бас которого мно­гих привлекал к церкви и увеличивал (aumentava) доходы (rendimento) служителей ее. А сообщи архиерею о непристойном (indecente) поведении поднад­зорного (vigiado)— расстригут (destituiriam) его, а то и сошлют (enviariam) куда-нибудь еще дальше дьячком. Какая от этого польза? Но дьякон в Пасху выкинул такое колено (fez uma das suas de tal ordem), что отец Яков не мог молчать.
Ходили цо селу со святом. В каждом доме по малень­кой рюмочке — слона свалить можно (pode derrubar um elefante). А Малинин долго крепился (resistiu). И в этот день, как он сам говорил, «разрешил и сорвался». Вышли от Векшина — он был уже сильно наве­селе (tocado). А в это время, как на грех, кто-то на колокольне «славил воскресшего господа», да таково весело, с перезво­нами (repiques), что дьякон с кропилом (hissope) в руке, на диво гуляющих прихожан (paroquianos), пустился вприсядку (de cócoras).
И это, возможно, сошло бы (passaria). Но у Векшина гостил один делец (negociante) из уезда, человечишко кляузный (chicanista). Отец Яков побоял­ся, что такой наветчик (caluniador) раньше его даст знать, кому следу­ет. Взял и донес архиерею о кощунственном (sacrílega) поведении ду­ховного чина.
Дьякона вызвали в епархию. Архиерей грозился (ameaçou) рас­стричь (destituir) его, но смилостивился (apiedou-se) в последний раз, наложив (impondo) на весельчака (farsista) тяжелую эпитимию (penitência). Малинин возвратился (regressou) в Духово мрачнее тучи (nuvem). В душе бурлил (fervia) вулкан. Но внешне дьякон и виду не показал (não deixava transparecer), как озлоблен (exacerbado) против доносчика (delator), исправно (assiduamente) ходил каждое утро и вечер в церковь отбивать положенное (determinada) количество поклонов. В страду же, занятый на покосе и в поле, он стал нерадиво (negligentemente) посещать храм (templo) божий. Отец Яков напомнил ему об этом.
— Я на полосе отбиваю в сто раз больше поклонов, чем положил архиерей в церкви, — глухо пробасил дьякон.
—  Опять кощунствуете (blasfemas)?
—  Нет, поступаю по заповеди Божией: в поте лица до­бываю (obtenho) хлеб насущный (de cada dia).
Поп проглотил пилюлю (pílula). А дьякон осенью совсем пере­стал ходить по утрам в церковь: молотил (malhava) хлеб и по осен­ним ведреным (claras) утренникам торопился управиться с (levar a cabo) этой работой до ненастья (mau tempo).
В Покров после службы, когда причт разоблачался (desvestia-se), а Лаврентий гасил в алтаре лампады, отец Яков снова на­помнил дьякону:
— Его высокопреосвященство спрашивает меня в пись­ме, как вы выполняете эпитимию. Что я должен ответить, Андрей Александрович?
Дьякон уже чувствовал недомогание (um mal-estar), с трудом провел праздничную литургию. Тянуло в постель. А тут иезуит с этой несчастной эпитимией, да унизительно (humilhantemente), при дьячке и стороже. Дьякона взорвало (indignou-se).
— Что ответить? — Сорвал  через  голову   стихарь (sobrepeliz) и оглушил (aturdiu) своего духовного наставника (orientador) : 
— Предать!
Отец Яков побледнел. А дьякон побагровел (pôs-se rubro) и, пожирая (devorando) попа большими, округлившимися (arredondados) глазами, подался к нему и как плюнул (cuspiu) в лицо:
—  Предать! И получить свои тридцать сребреников!
Поп поспешно оделся. Не сказав ни слова в ответ, выбежал из церкви. Дьякон остыл (ficou com frio), дома весь день крепился, превозмогая (suportando) сосущую (atormentante) боль. А в полночь его хватил такой приступ (ataque), что до больницы довезли едва живого.
Болезнь притупила (atenuou) остроту (tensão) схватки (embate) с попом. Но чув­ство презрения (desprezo) к предателю не остыло после пережитой ночи мучений (martírios). Малинин не сомневался, что изобличён­ный (desmascarado) им поп в тот же день настрочил (escreveu à pressa) о нем в епархию, и ничего доброго не ждал. Потом разговор в палате о сцене, обращённый (transformada) им в шутку, заставил серьезно заду­маться.
В самом деле, чего еще ждать впереди? Вызовут в епар­хию, расстригут (destituirão) с позором (desonra), а выгонят (expulsarão) с места — лишат (privarão) церковного надела земли. Куда пойдешь с семьей? К Еф­ремову в лес на вывозку, на свивку? Вот тебе и талант! Или в самом деле в театр? Но и сцена страшила (amedrontava): начинать новое поприще (profissão) в тридцать пять лет — не шуточное дело. А потом — голодно (reina a fome) в городе. Если бы один — куда ни шло (passava). А тут жена, двое детей. «Эх, Андрей, Андрей, совсем ты заблудился (transviaste-te)!»
И тут же оживала надежда: «А талантом моим восхи­щаются (maravilham-se) люди , сожалеют, что он гибнет в лесной глуши, на ином пути прочат (predizem) лучшее будущее. Даже ссыльный врач, человек умный, и в шутливом разговоре дал не в шутку (seriamente) по­нять (entender), что люди таланту добра желают. А сам ты меня не слыхал, доктор? Жаль! Ну ничего, услышишь!» Где, при каких обстоятельствах, дьякон и сам не знал, но почему-то верил, что это должно произойти скоро.
И Малинина не обмануло предчувствие. Волоцкому до­велось услышать его три дня спустя. Одного старика, ле­жавшего в палате, увезли домой. Второй, бесприютный (sem abrigo) ни­щий (indigente), побиравшийся (mendigava) именем Христа по деревням, доживал свои последние часы.
—  Что, плохо дышится (respira-se mal), дедушка Ефим? — сочувствен­но спросил дьякон, сам почти уже выздоровевший (restabelecido).                        
—  Нет, хорошо, отец дьякон, — немощным голосом ото­звался старик. — Таково-то хорошо да ладно, что я в молит­вах благодарю Господа... Удостоил (concedeu-me) он меня, батюшка, уми­рать в тепле да в чистой постельке... Не обошел, милости­вец, счастьем в остатний час.
Утром, перед обходом (ronda), старик отдал душу Богу. Волоцкий пощупал у него пульс, приподнял веки, распорядился:
—  Несите его в мертвецкую (morgue).
Две сиделки (auxiliares de enfermeira) положили старика на носилки, прикрыли простыней и хотели уже нести. Дьякон остановил их, спро­сил врача:
—  Тяжелобольных (doentes graves) нет в бараке (hospital de isolamento)?
—  Да, больше нет пока.
—  Доктор, — взволнованно  обратился  Малинин, — за­втра по этому «счастливцу (felizardo)» отпоёт (celebrará) поп Яков панихиду (missa de réquiem) из пятого в десятое, сунут его на аршин глубины в  яму  да чуть  присыплют  (cobriram) землицей (terra). Разрешите, я хоть раз помо­люсь о человеке по-человечески!
Волоцкий разрешил.
Малинин подошел к носилкам, откинул простыню, оправил на себе серый халат, сидящий (que assenta), как подрясник (sotaina), ра­спустил (soltou) длинные волосы, вздохнул и пропел в пол силы сво­его могучего баса:
—  Во бла-а-а-женном (bem aventurado) успе-е-нии (morte) ве-е-чный по-о-кой по-о-о-даждь, го-о-о-спо-о-ди!
В этом коротком скорбном (triste) возгласе (clamor) было и безнадёжное (irremediável) прощание со всем земным (terreno), светлым (luz), и неизбывная (inevitável) смерт­ная тоска, и приглушённое (surdo) рыдание (choro), и последняя надежда на лучший исход (fim) в ином мире, и страстная мольба (apelo) о сча­стье в нем.
Одна сиделка в ужасе крикнула. Вторая разрыдалась (desatou em pranto). Захар и Теодор дрогнули, онемели (emudeceram). У Волоцкого по всему телу пробежал озноб (calafrio). И только высохший (mirrado) старикашка, та­кой жалкий (lastimável) и убогий (miserável) в своей худобе (magreza), лежал на носилках, скрестив руки, безучастный (indiferente) к трепету (tremor) живых и, казалось, весь ушедший в свои думы (enconchado), чуть приметно улыбался в се­дую бородёнку «счастливец».
Дьякон сам был потрясён (emocionado) и не сразу опомнился (recompôs), рас­стегнул (desapertou) ворот (colarinho) халата, еще раз перекрестился, наклонился над носилками и накинул на лицо старика простыню.
—  Выносите, — сказал он сиделкам.
Захар и Теодор в один день выписались из больницы.
Грязь на дороге сковало первым морозцем (gelou) и припоро­шило (cobriu-se) снежком. На розвальнях (trenó) друзья быстро добрались до дома.

Capítulo 6

Орина ждала этого дня, как светлого праздника. Она побелила (caiou) печь, пол в избе и в отеплённом синике выскоб­лила (raspou), помыла в бане и приодела (vestiu) ребятишек. И сама наря­дилась в новый пестрядинный сарафан, на голову повяза­ла полушалок. Переступившего через порог Теодора обняла при детях, троекратно (três vezes) накрест (em cruz) поцеловала в губы и сказала столпившимся у перегородки ребятишкам:
—  Вот и тятька наш приехал! Приголубь (acaricia), отец, де­тей-то!
Ребята доверчиво (confiantes) окружили Теодора. Они давно полю­били дядю Федора, как родного, были рады, что он стал те­перь их отцом, и ждали с нетерпением.
«Отец!» У Теодора стеснилось дыхание. Да, они ему близки, дороги, эти здоровые, так похожие на мать ребя­тишки. Он стосковался по ним (teve saudades deles), обнял каждого, поцеловал, присел к столу. Младшие, Колюшка и Дашка, забрались к нему на колени. Мальчик спросил:
—  Тятя, ты починишь мне санки? На улице-то снегу навалило.
—  А у меня, тятя, обувки нет. Босиком по снегу холод­но, — пожаловалась Дашка.
Теодор обещал и санки и обувку.
Дети обращались к обретённому (encontrado) отцу не только с прось­бами. Сема горел от нетерпения: ему хотелось похвалиться своими успехами. Когда Колюшка и Дашка, обрадованные обещаниями отца, спрыгнули с его коленей, юноша, побо­ров смущение (constrangimento), заставил себя назвать дядю Федю тятей и потянул его за руку в синик.
— Сходи (vai ver), полюбуйся (admira), отец, — просияла (apareceu) Орина и сама направилась вместе с сыном и Теодором. — А вы, мелкота (pequenos), из избы ни ногой!
Теодор был радостно изумлен (maravilhado). Простенький посудный шкафчик (pequeno armário), начатый до болезни по заказу, был доделан (acabado) и покрашен (pintado).
—  Молодец, Сьома! — от души похвалил Теодор.— Ты будешь хороший майстер. Я тебя наутшу делайт хороший вещи.
— Давай-ка, отец, оставим этот шкапчик для себя: мы, чай, не хуже людей, да и Семе лестно (lisonjeia). А заказчику ты дру­гой сделаешь.
— Обязайтельно оставим. Пусть Сьоме будет памяйт (lembrança) о первой работа, — согласился Теодор, оглядывая свою ма­стерскую.
В ней все было приведено в порядок. На чисто вымы­том полу стояли два протертых олифой верстака. Инстру­мент расставлен на полочке один к другому. Кровать Фе­дора Орина накрыла сатиновым одеялом, которым она убирала свою постель только по праздникам. В изголовье лежала не одна, а две подушки.
— Свою-то кровать, отец, я Семе благословила (abençoei): боль­шой парень стал, — пояснила и смутилась (perturbou-se) Орина. — А ты, сынок, иди в избу, мы с отцом пообсудим (vamos discutir) дела, что и как.
Оставшись одни, Теодор и Орина поглядели друг другу в глаза. В них не было лжи. Теодор взял Орину за руку.
—  Сегодня есть самый стшастливый день моей жизни!
—  Феденька, родной ты мой! — подалась к нему Орина, ткнулась лицом в грудь.
Теодор обнял ее, ласковую, доверчивую. Орина погла­дила его по голове.
— Феденька,   чтой-то  волосы у тебя какие жесткие (ásperos)? Пойдем-ка я промою их тебе со щёлоком (barrela). Баньку-то я исто­пила (aqueci) сызнова (aqueci).
В этот день не стало больше горемычной (malfadada) вдовы Оришки. В деревне начали ее величать (tratar) Ориной Сергеевной, а запросто (sem cerimónia) — Демократихой. Не стало и Теодора Пфеферкорна: он и сам себя считал теперь Федором Петровичем Демократовым. На другой же день новый горюшкинский мужик взялся за дела.
Орина во всем старалась угодить мужу. Еще до болезни Федор Петрович посоветовал ей научиться читать и пи­сать. И пока он лежал в больнице, Орина взялась за бук­варь (cartilha). С помощью сына-школьника освоила (assimilou) азбуку (abcedário) и немно­го научилась писать. Ей, как и Семе, хотелось похвалиться своим умением. Только ждала удобного случая.
И случай такой представился на второй день ее новой супружеской жизни. Поздним вечером, покончив с делами, Орина разделась и легла спать. А Федор Петрович приста­вил к верстаку (banco de carpinteiro) скамейку, присел и по выработанной привычке стал записывать итоги дня. Орина сбросила одеяло, босая неслышно подошла к верстаку.
—   Дай-ка, Федя, карандаш-то!
—   Я сейтшас, Ориша, контшаю.
—  А ты дай, дай его сюда!
Федор отдал.
— Теперь и книжку. — Орина присела рядом и на но­ной странице большими буквами вывела:   «Феда   я тебе лублу».
—  Ты же, Ориша, говорила, что есть неграмотный?!
—  Для тебя научилась!
— Спасибо! — Федор Петрович обнял Орину и горячо заверил: — Я теперь буду твой утшитель! Наутшу стшитать. А историй России будем изутшать вместе. Ты умный женщин, Ориша! — Оба были счастливы.
Но недолго длилось это счастье. Через неделю, ночью, постучали у входа в сенцы. Молодожёны (recém.casados) крепко спали. Дверь открыл Сема. В синик ввалился стражник (guarda) Саврасов с двумя солдатами.
—  Ктой-то? — вскочила Орина, щурясь (apertando os olhos) на огонек спич­ки в руке Саврасова.
—  Накинь сарафан да засвети огонь!
Орина зажгла коптилку (lamparina).
—  А ты, пленный, собирайся в путь-дорогу!
—  Куда?
—  Об этом вашему брату не докладывают.
—  Он но пленный! Он мой мужик! — Орина загородила Федора Петровича.
—  Вкруг какого куста ты с ним обкрутилась (casaste)? — за­ржал (relinchou) Саврасов.
—  Ты не поп, это тебя не касаемо!
—  Стань в сторону, вдова!
— Я не вдова, мужняя жена (mulher casada)! А что не венчана — мне Бог за моих деток простит! И с места я не сойду!
—  Сопротивляешься власти?
—  Сопротивляюсь! — Орина сжала кулаки.
—  Взять ее в холодную!
—  Испробуй, сунься!
Солдаты сделали шаг вперед и попятились (retrocederam). Настала решительная минута. Казалось, повтори стражник свой при­каз — и завязалась бы свалка (briga). Но Федор Петрович взял Орину за руку и сказал твердо:
— Ориша, успокойся, сядь. Сопротивлений добрым но коптшается (termina). Пусть меня одного возьмут, тшем обоих.
Орина заплакала, села. Руки ее бессильно упали на ко­лени.
Федор Петрович оделся, подошел к кровати.
—  До свиданий, Ориша.
— Феденька!.. Как же я одна-то опять, Фсдя-а?
Орину оторвали от мужа. Босая, она выбежала вслед.
— Ориша, иди домой: нельзя босой по снегу, у нас де­ти! Береги себя для них, не теряй голова! А взяли меня — то беззаконий (ilegalmente). Я скоро вернусь к тебе... Верь, вернусь!
Федора Демократова угнали в Лесную и увезли на по­езде куда-то.
Орина страшно тосковала в разлуке (separação), но не показывала детям вида, как ей тяжело. Она старалась быть с ними ров­ной, ласковой и внимательной, чтобы смягчить (atenuar) для них утрату (privação) только что обретённого (encontrado) отца. Ребятишки искренне жалели тятьку. Свою тоску Орина старалась заглушить (diminuir) в работе. Но тоска точила corroía) сердце, как ржавчина (ferrugem). 
Горюшкинские бабы смотрели на Демократиху и качали головами: «Сохнет (definha), изводится (consome-se) баба».
Не меньше сердечной тоски Орину терзала (dilacerava) неотвязная (obsessivo) мысль: «Кто стал поперек дороги ее счастью?» Двух супо­статов (inimigos) подозревала она: Векшина и попа Якова — и была близка к правде. Отец Яков не мог ей простить посрамле­ния (humilhação) перед народом и с возвращением Федора Петровича из больницы настоял в волостном правлении, чтобы плен­ного, переступившего (que tinha infringido) закон русского православия и заняв­шегося открытым «развратом» (depravação), выслали из Духовского прихода.
Виновник горькой разлуки скоро сам выдал себя (se denunciou) Орине. В святки (nas festas do natal) духовенство (clero) славило (celebrou) в Горюшках. Пропев рож­дественские тропари, дьякон и дьячок вышли из Орининой избы. Вслед за ними высыпали и ребятишки на улицу про­водить такое диво. Отец Яков задержался в избе.
— Ну что, Орина? — начал он тоном поучения (sermão). — Я пре­дупреждал тебя, что в незаконную связь нельзя вступать. Теперь мучишься, на себя не похожа?
—  Так это ты... ты, сволочь, разлучил меня с Федо­ром? — Орина схватила наставника (mentor) за ворот и засветила (deu-lhe) ему с правой руки оплеуху (bofetão). Перехватилась — и но другой щеке.
Поп отскочил, схватил упавшую на пол бобровую (de castor) шапку (gorro). Багровый (rubro) от стыда и негодования (indignação), он силился (esforçou-se) что-то ска­зать и не мог.
— Что вылупил буркалы-то (por que está a olhar)? — Орина упёрла руки в боки, — Драться со мной будешь?.. Наскись! Я те гриву-то (barba) повыдеру (arranco)! Судиться (litigar) зачнешь?.. Судись! Перед всем чест­ным народом ославлю (desacreditarei): скажу, приласкаться (vir com carinhos) ко вдове хотел, щупать (apalpar) полез. За то, мол, и по харе (cara) надавала (bati).

Capítulo 7

Под новый, 1917 год (ao despontar do novo ano de 1916) лютовал (manifestou-se fortemente) страшный мороз. В избах железные печки-караморы были красны с утра до ночи. Казалось, из избы носа не высунешь: дух захватывает (a respiração ficava presa). А девкам всё нипочём (não queriam saber). Закутанные (envoltas) в шали, бегали по де­ревне, протаптывали (abriam) в сугробах (montes de neve) дорожки (veredas), слушали. А что услышишь через двойные зимние рамы (caixilhos)? Только скрип (rangido) сне­га под твоими же ногами или тяжкий вздох (respirar) коровы в хлеву (no estábulo). Тишина и холод, страшный холод, прохватывающий до костей.
А девки припадали к (apertaram-se contra) чужим обледеневшим (cobertas de gelo) окнам, как примерзали (ficaram presas), не оторвешь. И вдруг точно выстрел. Это мо­роз забрался (penetrou) в щель бревна (tronco) и еще шире распорол (abriu) ее. Дев­ки с визгом (grito) бросились на дорогу. Опомнились, глянули на полночь — и ахнули (exclamaram): над черным лесом занималось голубо­вато-зеленое зарево (clarão).
— Сияние!.. Сияние (esplendor)! — завизжали (puseram-se a gritar com voz esganiçada) в радости, понес­лись по деревне, забегали в свои и чужие избы только крикнуть, дать весть людям о великом знамении (acontecimento).
На широкую дорогу Горюшек высыпали (saíram em massa) стар и млад. Кто в такое усидит (ficar sentado) в избе? Все приметы (sinais) нынешней зимой складывались к удаче: святки темные — сусеки (depósitos) полные, снег на солнце склён — будет лён (linho), под Новый год мороз — стеной овёс (aveia). А тут еще сияние! К светлой перемене!
Люди толпились на дороге, кутались (agasalhavam-se) в тулупы (sobretudos de pele), в шали, смотрели на диво дивное (raridade), разинув (escancarando) рты. Еще бы: не часто  осеняется полночь! «В каком году это было? — гадали (conjecturaram) ста­рики и никак но могли припомнить. — А тут под самый под Новый год! Да таково скляно! К перемене! К большой пе­ремене!»
И каждый думал, что загадать. Какое, как клятву (juramento), про­шептать (sussurrar) желание? Прошепчи и (sussurra) запомни (memoriza)— то и сбудется (realizar-se-á). Но сделай это только раз. Загадал дважды или загадал да передумал — все пропало. Судьба не шутит. Потому и не торопились люди, смотрели зачарованно (encantadas) на сияние, затаив дух.
Дедушка Федосей Дымов забылся (adormeceu) и на таком морозище (frio intenso) сорвал треух (gorro) с головы. И закурились (começaram a fumegar) легким парком (como um leve vapor) над плешью (careca) сбивчивые (confusos) думы старика:
«Про что загадать-то? Разве про телку? Обошлась бы, с молочком бы стали!.. Эх, плохо старому да малому без него! — Но дед прогнал прочь (afugentou) такое малое желание: телка без загада обходится. И думка растаяла (dissipou-se) парком на моро­зе — и нет ее. — Разве про внука (neto) Колюшку: с утра в жару мечется (agita-se com febre)... Ничего, сейчас доктора привезут, Бог милостив, оклемается (recuperará a saúde), — отмахнул рукой дед. — Загадать так зага­дать. Может, в остатний раз. Так про что?.. Ах ты, Госпо­ди, память-то ветха!.. Да... — Вспомнил: — Про Ваську, про Таранова!.. Карачун (morte) тебе, супостату (canalha) ! А меня чур-перечур, чур-перечур, чур-перечур (Deus me salve)! — поторопился заклясть (amaldiçoar) три­жды. — Не измывайся (não humilhes) над людьми, не зори (não arruínes) народ, не умы­вайся людскими слезами!.. Карачун супостату!.. А?.. Что?.. Так тебе и надо!» И дед Федосей решительно нахлобучил (enterrou) треух (gorro) на лоб.
Афонька Федулов в лаптишках, в драной (roto) кошуленке дрожал па морозе и шамкал (resmungava) беззубым ртом:
— Лошадёнка швоя. Теперь жемлитши ишшо жагончик хороший! Штоп хлебушка вдоволь(abundância), беж лебеды,(chenipodium) беж мякины (moinha)!
А Лизавета смотрела, молилась на сияние:
— Не пить и впредь Афанасью! Остальное все обра­зуется (se formará)!
—  Деткам моим тятьку в дом! — взывала (pedia) Орина Демократова.
А Анна и Евдокия Егоровна — дума в думу, слово в слово:
— Войне конец!
О мире молили и другие бабы солдатки, нестрадавшиеся матери.
Танюшке Дымовой летом шестнадцать минуло. Еще вчера босоногая вместе с подружками носилась по деревне да с хворостиной (vara) в поскотину (pasto). Сегодня в шубейке (peliça), в пояр­ковых (de lã de cordeiro)валенках (botas de feltro), в материной шали, как настоящая девка (rapariga), прижимала рукавичку (luva) к груди, просила, замирая (parando) от вол­нения:
— Суженого (noivo)!
Ее подружки, загадав о тех же суженых, бежали (гусь­ком em fila indiana) по глубокой (тропе vereda) к дымовским воротам, срывали с ног по сапогу, бросали через верею, глядели, куда (легли носками tombaram os bicos das botas) , с какой стороны (нагрянет chegaría de surpresa) (суженый noivo).
Танюшка со страхом и радостным  (замиранием suspensão) сердца тоже замахнулась своим (валенком bota de feltro), но (оступилась tropeçou) на босую ногу в (жгучий ardente) снег, и валенок полетел не в ограду, а на крышу избы. Носок сапога лег вправо, в сторону дома Тарановых. Удача! Там, за домом, река, а за рекой — Попла­вок. В Поплавке (бедовые valentes) парни. Невеста от (ожога  queimadela) и радо­сти (взвизгнула deu um guincho):
—  Ай! — и запрыгала на одной ноге.
К воротам подлетели (сани trenó) . Серко (задышал resfolegava)Тане в лицо.
— Братко! — обрадовалась девушка. — Достань, Паша!
— Марш в избу, (стрекоза donzelinha)! (Зазнобишь tens calafrios) ногу! — Павел (крутнул fez rodar) в воздухе концами вожжей, пригрозил: — Марш, а то вот, как Серка, (понужу obrigo)!
Танюшка бросилась к крыльцу. А Павел посмеялся ей вслед, (забрел meteu-se) в глубокий (сугроб amontoado de neve), (метко certeiramente) (сбил fez cair) вожжами ва­ленок и помог (седокам passageiros)  подняться.
— Девчурке в куклы играть, а она о суженом гадает! — (полюбовался admirou-se) на девушку Орест Павлович.
Вера Васильевна точно не слышала его. Она (откинула воротник тулупа baixou a gola do sobretudo de peles), засмотрелась на (северное сияние aurora boreal), на вы­сокую колокольню Духова, застывшую в (фосфорическом fosfórica) свете вдали, на (султаны дыма penachos de fumo) над каждой крышей в голу­бом (полумраке penumbra).
— Сказка! — в волнении шепнула она мужу.
— Великолепно! Природа — (неповторимый incomparável) художник, Верочка! — Волоцкий тоже с минуту, любовался чудом. — Однако, — вспомнил он, — в избе больной ждет меня.
—  Незваный гость, говорят, хуже татарина. А я вот к вам без зова, Матвей Федосеич,— пошутила Вера Васильевна, переступив порог Дымовых.
—  Очень хорошо (придумали ideaste)! Просим милости!
—  Не хотелось одной оставаться в новогоднюю ночь.
— Ну, как вам не стыдно, Вера Васильевна, извинять­ся-то! — (упрекнула censurou) Степанида, обняв учительницу. — Мы к вам всегда со всей душой! Я сейчас еще к Анне сбегаю, по­зову ее. Все вместе и встретим Новый год.
Доктор (прослушал auscultou) Колюшку, дал лекарства. Его при­гласили к столу.
—  С Новым годом, с новым счастьем всех! — поднял (чарку cálice) хозяин.
— Ух, и горька! — дрогнула, поморщилась Анна. — А в такой день всю до дна выпью: знаменье!
— Верите? — спросила Вера Васильевна.
— Верю! — От (самогонки aguardente caseira), от (возбуждения excitação) щеки Анны (разгорелись ruborizaram-se) . — Быть большой перемене! В это я еще в Костроме поверила.
— Хорошая, (прочная sólida) вера! — одобрил Волоцкий.
— А вы что загадали сегодня, Орест Павлович?
— Я не сегодня, давно загадал, Анна Ефимовна. — Врач охватил бородку. — И в большие перемены давно ве­рю. Правда, раньше они были далеким будущим, а теперь я их жду со дня на день. События в Петрограде, в других городах, в армии (развертываются desenrolam-se) не по дням, а по часам.
—  За эти перемены мы и поднимем по второй! — (при­встал soergueu-se) и поднял чашку Павел.
—  За великие перемены, друзья!

Capítulo 8

Первый урок в третьем классе проводил отец Яков. В темно-синей (рясе sotaina), с (позолоченным dourada наперсным peitoral) крестом на груди, (строгий austero), он стоял перед столом и рассказывал ученикам о (воскрешении ressurreição) Христом Лазаря. Ребята не столь­ко слушали, сколько боялись (шелохнуться mexer-se) под (присталь­ным perscrutador) взглядом батюшки. Егорушка смотрел поверх отца, на стену, на большой (красочный colorido) портрет царя в (горностае­вой de arminho мантии manto) и (размышлял reflectia): «Зачем царь во дворце в (шубе casaco de peles), жарко ведь?» Ему хотелось сказать об этом Мишутке (в третьем классе они сидели вместе). Он придвинулся к дружку, но отец строгим взглядом (осадил refriou-o) его.
Мишутку занимало другое. Он (искоса de soslaio) посматривал в окно. Был конец февраля, морозы (отпустили afrouxaram), на стёклах ледяные (узоры ramagens) (растаяли derretiam), и было все видно, что делается па улице. А там куда интересней, чем рассказ о каком-то Лазаре! Берёзы вдоль (забора cerca) все в (дымке инея névoa de geada), (сне­жинки cristais de neve) его (искрились cintilavam) на солнце, (неугомонные incansáveis) воробьи прыгали с ветки на ветку и (осыпали cobriam снежок a nevezinha) чуть заметной (пыльцой pólen). По улице села (тянулся estendia-se обоз comboio) на север. За санями шли мужики в (тулупах sobretudos). Против волостного правления их остановил, (окружил rodeou) народ. Подъехала почта. Толпа (рину­лась precipitou-se) к (казённой кошёвке trenó público).
— Егорка, глянь, что там? — (толканул empurrou) Мишутка друга. Оба забыли, что они на уроке закона Божия, вскочили.
— Вот так и стойте в наказание! — приказал отец Яков. Но стоять ребятам долго не пришлось. Группа парней и подростков бежала к школе. (Затопали começaram a bater com os pés) в коридоре, ворва­лись в класс.
—  Эт-то что такое? — (преградил barrou) им дорогу отец Яков.
Парни побаивались попа, остановились (в замешатель­стве indecisos). Вперед выступил молодой дымарь Ванька Никулин, парень смелый, решительный.
—  Батюшка, ты не задерживай нас. Мы вон сорвем его и сами выйдем, — показал он на портрет царя.
—  Кого это? — (оторопел ficou perplexo) поп.
—  (Миколашку-кровопивца Nicolau-sanguessuga) .
—  Что?!
В класс вошла Вера Васильевна, помогла снять порт­рет.
—  Возьмите, ребята, только рамку не ломайте, приго­дится еще.
—  Знамо, — согласился Никулин, вырывая литографию из золотого (багета moldura).
Другой парень (выколол furou) царю глаза, (харкнул escarrou) ему в ли­цо. С (обрывками pedaços) портрета (самодержца autocrata) парни с шумом (вывалились saíram em tropel) на улицу.
—  Что   это   такое, Вера   Васильевна? — угрожающе спросил отец Яков.
Весь класс в страхе замер.

—  Это, отец Яков, началась революция! — И, не обращая больше внимания на (законоучителя professor de catacismo, Вера Васильевна объяснила ребятам, что это значит, и отпустила их до­мой. — Бегите и передайте отцам и матерям, что царя больше нет и не будет.

Класс мгновенно опустел. Ребятишки с шумом и (гамом barulho) понеслись не домой, а к волостному правлению. Вслед за третьим классом (припустили deitaram a correr) остальные школьники, хотя им никто не разрешал.
—  Что вы делаете, Вера Васильевна? — приступил к учительнице поп.
—  То, что делает сегодня весь народ!.. Но вы простите меня, — Вера Васильевна сорвала с (вешалки cabide)  пальто, — в такие минуты некогда спорить и объясняться. Я своими глазами хочу видеть, что творится в селе.
А в селе творилось (небывалое algo sem precedentes). Толпа парней и ребяти­шек катилась по улице к дому Векшина. Геннадий торо­пился закрыть магазин. Но бегущие и не думали о магази­не. Они ворвались в ворота и скоро были уже на улице с большой (золочёной рамой modura dourada), без портрета царя.
— К попу Яшке! — крикнул Никулин.
Вера Васильевна от школьной ограды видела, как отец Яков, (заплетаясь в полах рясы fraquejando dentro das abas da sotaina), торопился домой. Он, ви­димо, хотел опередить парней, но те (пересекли cortaram) ему дорогу.
На (крыльце terraço de entrada) волостного правления стоял (стражник guarda) Сав­расов без шапки, угрожая револьвером, не подпускал ни­кого к дверям. Разгоряченные парни и подростки (вывали­лись saíram em tropel) из поповского сада, (ринулись к присутствию precipitaram-se na direcção da repartiçãp pública).
—  Стой!.. Наз-зад! — (гаркнул gritou) Саврасов, (качнулся cambaleou) на пьяных ногах. — Стрелять буду! — И (похабно выругался obscenamente praguejou).
Никто из парней не слышал(окрика grito). Не дошел он и до (слуха ouvido) школьников. (Грянул troou) выстрел — какой-то мальчишка (всплеснул руками ergueu os braços)  и ткнулся головой в снег. Бабы взвизг­нули soltaram um grito agudo) , (присели puseram-se de cócoras) . Парни в замешательстве замерли на миг и бросились к крыльцу. Саврасова (смяли derrubaram) и начали бить (смертным боем brutalmente). Опомнившиеся бабы подбежали к лежа­щему на снегу мальчишке.
—  Орина, парнишка-то ведь твой!
—  Олешенька! — (прорыдала soluçou)  Демократиха, подняла окровавленную голову сына. Он еще (дышал respirava).
—  (Тащи carrega) его, баба, скорей домой!
— Далеко, отойдет... В школу!
— (Сторожка casa do guarda) ближе!
Орина подавила рыдание, бережно подняла мальчика и пошла, как пьяная, не видя ничего перед собой. За ней подались бабы.
Все это произошло так неожиданно и так быстро, что Вера Васильевна не успела добежать до площади, (при­мкнула juntou-se) к бабам. Алеша умер на глазах у матери. Орина (за­несла руку levantou a mão) перекреститься и рухнула на пол.
(Растерзанный despedaçado) труп Саврасова парни бросили в (сугроб monte de neve).
—  Криворылова! — крикнул Никулин, распахнул дверь правления.
Но за ним никто не последовал. Парни, прикончив стражника, (оробели atemorizaram-se), тревожно оглядываясь, начали (раз­бегаться dispersar-se кто куда cada um para seu lado). Площадь Духова опустела. Только (гал­ки garças носились voavam) стаями и (влетывали entravam) в (слуховые окна claraboias) коло­кольни.
Анна Наумова в (шубейке peliça нараспашку desabotoada) прибежала в село, едва (переведя дух tendo tomado folgo), ворвалась к Вере Васильевне.
— Царя (скинули derrubaram)!.. Войне конец! — с трудом выговори­ла и опустилась на стул, прижав руку к груди. — (Стало быть então)... Игнатий... вернется скоро!
Вера Васильевна не (проявила manifestou) такой радости, не сказа­ла ни слова.
— Что вы молчите?.. Или врут люди? Может, и царя-то не (скидывали derrubaram?
— Царя больше нет, Анна, это верно.
— Так что же неверно?.. Ведь рево...волюция! — с тру­дом (одолела venceu) Анна непривычное новое слово.
— Правильно, революция. Но революции бывают раз­ные, Анна. Я не знаю, как будут развиваться события даль­ше, но пока... — учительница развернула газету, — пока в составе Временного правительства Львов, Милюков, Гуч­ков. Это страшные для народа люди, Анна!.. Гучков! — Вера Васильевна (зябко com frio) дрогнула. — Вы знаете, сколько погибло по его воле (борцов combatentes) первой революции и сколько их (гремит ressoam) на каторге trabalhos froçados цепями com as corrente)?.. Чего можно ждать доброго от Гучкова?.. Видите, что сообщают? — Она показала на (жир­ный заголовок cabeçalho em letras gordas) в газете.
Анна прочитала: «А. И. Гучков в военном министер­стве».
—  Ниже, ниже, Анна,— Вера Васильевна показала  и прочитала вслух: — «А. И. Гучков предложил всем выс­шим чинам сохранять свои должности». Что тут нового? Ничего. Вот ответ, Анна, на ваш вопрос.
Наумова тяжело (вздохнула suspirou) и уронила голову.
—  Ну, так не годится. — Вера Васильевна села рядом с гостьей. — Это неприятная правда. Но газета сообщает и радостные вести: в Петрограде (наряду с juntamente com) Временным пра­вительством образован и (действует actua) Совет рабочих и солдат­ских депутатов. (Восставший revoltado) народ собирает силы. Борьба, Анна, не кончилась. Она только началась. И будем верить, что победят силы народа! Вот тогда и ждите Игнатия Ива­новича домой.
—  А Алешку у Орины ни за что убили, — сказала глу­хо Анна.
— Да, погиб, бедный мальчик.
— Ох, Орина, Орина!.. (Горе по пятам за бабой ходит a desgraça não larga a mulher). — Анна смигнула слезу.
К дому кто-то подъехал. Вера Васильевна подбежала к окну.
—  Орест Павлович!
—  Ну, я пойду, — поднялась Анна.
—  Куда вы, раздевайтесь, мы вам всегда рады!
Но Анна ушла. Орест Павлович у порога обнял жену.
—  Поздравляю, Верочка!
—  Что нового, Орест?
— О событиях в столице знаю, наверное, не больше, чем ты. (почерпнул recebi) из того же источника. — Орест Павло­вич показал на газету. — Ты обратила внимание на эти строки? Господа либералы призывают к (сплочённости coesão) и объединению «без различия партий и фракций». В общем, классовый мир. — Волоцкий   схватил газету. — В   самом деле, зачем "ссориться altercar)? Конечная цель революции достиг­нута! — Он захохотал. — Послушай, что пишут пробестии: «Сейчас мы  только что переживаем самое  счастливое мгновение и (воистину na verdade) можем, имеем право сказать, как Фауст:  «Остановись, мгновенье,  ты прекрасно!» Точку поставили. Нет, господа, (дудки isso é que não)! — Волоцкий бросил газе­ту и пробежал из угла в угол. Он весь был наэлектризо­ван. — Дудки, господа!.. Для вас точка, а для нас — только начало (красной строки alínea)! — Он подошел к жене, обнял ее, посмотрел в глаза. — Я завтра, Верочка, еду.
— Куда?
— Ты это знаешь. Туда, где решается судьба револю­ции, родины, народа!
—  Орест, и я с тобой!
—  Это немного позднее. Я еще не знаю, куда меня пошлют. Определюсь — вызову... Ну, не грусти não te aflijas),  родная: ты сама знаешь, что так надо.